16.06.2017

На моей кровати снег

В первый раз захотелось писать настолько, что пальцы не успевают стучать по клавиатуре.
В первый раз захотелось писать так, что не подобрать ни слов, ни оборотов.

Когда в голове, жужжащим ульем, роятся мысли, то и дело норовящим ужалить своими острыми иголками - садись писать.
Когда на сердце плохо, а вокруг нет молчаливых глаз твоего верного друга, в глубине которых он утопит твою тоску - садись писать.

Пускай на бумаге слова лягут стройно, рядами, займут каждое свое место, и превратятся всего лишь в совокупность букв, слагающих слово. Буква - мельчайшая единичка в письменности, слово - в речи, а языков на свете - уйма. Твои страхи, переживания, тревоги, горе и беды превратятся всего лишь в строки. Строки, раздробятся на слова, а те, в свою очередь, на буквы. Раздели свою тяжесть хотя бы письменно, преврати ее в слова. Визуализируй ее себе, посмотри как мелки ее составные части, как мало они значат в масштабах целого мира.
Освободи свое нутро. Не оставляй там того, что родит образы монстров, не находя себе выхода. Держи окно своей души открытой, и не держи там ничего, что требует дневного света. Выпусти наружу - садись писать.

Я твердо уверен, что каждый из нас может стать актером. Хотя бы на мгновение, ненадолго. Быть актером перманентно - трудно, зато можно прожить насыщенную жизнь, пусть и недолгую. Что лучше?
Каждый выдающийся актер в первую очередь является человеком, что делает нас равными с ними - с голубоэкранными и софитовыми небожителями. Мы все переживаем горе и радость, любовь и несчастье, испытываем удачу и переносим потери. В нас заложен этот кодекс жизни, позволяющий актерам - действительно выдающимся, перевоспроизвести этот набор чувств в нужный момент перед зрителем. Что для этого нужно? Просто открыть окно своей души - и дать чуточку света в свое "внутри". Запустить туда руку и вытащить себя наружу. Хотя бы пока режиссер не скомандовал "снято".
Хороший актер - это тот, который закроет окно, и снова откроет, и так каждый раз по команде режиссера. Плохой - это тот, который будет мучительно отдергивать шпингалет, и в итоге со скрипом едва приоткроет форточку.
Человек-не актер - это тот, который живет, не закрывая своего окна.

Когда мне было меньше, я знал лучше, кем хочу быть и чем заниматься. Клише - думать, что человек в семнадцать не знает как устроен мир, и кем он хочет стать. Чем больше я живу, тем дальше от мечты я становлюсь, тем размытее я помню ее детский образ.
Я предпочел бы прожить жизнью Бенджамина Баттона - в детстве быть умудренным старцем, в зрелости увлеченно заниматься своим делом, а на старости лет беззаботно игрался бы в песочнице, зная что я прожил осмысленную жизнь. В реальности же, песок времени нашей жизни неумолимо сыпется сквозь пальцы, как крепко ты их не сжимай, оставляя тебя наблюдать как горсточка оставшихся крох твоих лет, улетучивается, даже не достигая земли, развеиваясь по ветру, не оставляя никакого следа в нашем огромном мире.

Люблю осень, за ее возможность размышлять. Это лучшее время года, чтобы думать и созерцать. Все вокруг тебя словно подталкивает тебя к этому - смотри, уже осень. Еще не зима, мол, но уже задумайся. Видишь, как листья пожелтели. Они еще на деревьях, но вот-вот подуют первые северные ветра, и их не станет. Посмотри наверх - видишь солнце уже не такое яркое и теплое, как недавно? День еще длится, но уже свежо. Пока еще не холодно, но с каждым днем будет становиться все короче светлый час, все дольше длиться ночь. Вспомни, как было беззаботно летом, как можно было гулять до самого утра - такая была духота! А сейчас ночью будет совсем прохладно, лучше отправляться домой пораньше, пока не начался дождь. У тебя обувь тонкая, да и брюки выпачкаешь, еще, чего доброго, простудишься! А дома чай и печенье овсяное, с шоколадной крошкой. Можно сесть у окна, и смотреть как падают сумерки, как тихо шумит дождь по подоконнику. Так же кстати, полгода назад, ты сидел у окна, и смотрел как барабанят капли по окну, с крыш. Тогда это была мартовская капель, и ты провожал ее, с нетерпением, ожидая наступления тепла и лета. Как ты много времени проводил, предвкушая, чем займешься в летние месяцы! Какие планы строил, как идеи  вынашивал!.. А теперь - смотри, последний листочек держится на черной ветке, мокрой от сырости ноября и первых заморозков. Скоро и он упадет, и скроется на гнилой поверхности земли, и причем не, спланировав, в красивом медленном вальсе, пускай уже и сухим, но зато ярко оранжевым листком, с шуршащей корочкой, слышной под ногами - нет. Он, обессиленный ветрами, безмолвно рухнет, никем незамеченный в неразличимую кучу ранее опавших листьев, в слякоть сырой земли. А уже наутро выпадет первый снег, и наступит зима.

И в этот момент - в этот самый момент, пока не сорвется последний лист твоей осени, я, умудренным старцем, постучу в твою дверь, и оторву тебя, стоящего с чашкой у окна,  от размышлений об осени и скоротечности времен нашей жизни...

04.06.2017

Скольжение по спирали. Глава 13

Записки Айека Ноела
Запись 2

Я в воздухе таю размытом,
Один, одиноко, забытый
Оставленный Мией любимой
Покинутый мамой родимой
Жестоким людом гонимый
Обитель свою в стенах кирпичных
Я разрисую узором
И будет свет мне небесный
Сочиться сквозь белые шторы,
И воздух морской мне повеет,
От волн океанских, штормовых,
И грудь стихами наполнится,
И руки за краски возьмутся,
И будет мой мир мною соткан,
Во сто крат лучше и тоньше,
Чем мир, в котором я брежу,
Без сна, лишенный покоя.
«Не на дно иди, а поднимайся!»
Я погружаюсь.
В дело всей моей жизни,
От этого грудь моя полна,
И в ней горит это чувство —
Никому не нужной любви.
Я тебе подарить не успел,
А моей Мие все безразлично
Я направлю любовь на созиданье
На творенье прекрасного чуда
На волшебную силу искусства
Я записать свои мыслю готовлюсь,
И картину своих снов написать на
Всем, что сослужит поверхностью нужной
Всем, что лик свой внешний закрасит,
И подставит щеки под краски.
«Обретай покой, а не лишайся»
Провидением станет мои сны.
Если хочешь увидеть побольше —
Рассей взгляд, и веки прикрой
Сосредоточься на точке,
Восседающей на кончике носа
Ты увидишь, как близится это
Как щекотно по телу пройдет ток
И тебя пленит энергия солнца
Что цветет внутри радостным светом
Так отдайся ему, будь меньше в том мире,
Где свет солнца твое не заметен,
Оставайся там, где он виден,
Даже если вернуться в исходный
У тебя не получится мир.
«Да станет душа твоя отражением мира!»
Запись 1

Впервые. Я взял не кисточку в руки,
Впервые писать не пальцем, не масло,
Записывать мысли и фразы.
Витающие бабочки света,
Сверкающие лучики света,
Во мглистой моей голове.

Иду — всюду грязная слякоть.
На ботинках налипшая мякоть,
Прогрешений забытых моих.
Я ступаю — мне тревожно-мягко,
Я к двери высокой вплотную,
И звоню колоколю с минуту,
«Мне покой пропишите и угол.
Дайте масло, гуашь или уголь
И закройте меня до восьми».

Я уставший разбитый корабль,
Я навир, утративший берег,
Мне приткнуться и обсохнуть от бури,
И вином обжигать себе горло,
И людей сторониться в сторонке.

А какая ирония судеб —
Я пришел с улицы Мии,
Что имеет названье Аль Терна НС,
Что, с одной стороны, расслоением звется,
А с другой, кандидатов упорство,
За одну награду бороться.
И пришел на улицу Миль Гань,
Обиталище множества люда,
Что покой обрели в одном месте…
«Милый мальчик, тебе там спокойно?»
Я утратил бег времени скорый,
Я забыл где моя теперь Мия.
Я не помню, где дом мой меня ждет.
Мое сладкое имя — забытье.
Я в него окунусь с головою,
Погружусь и за дно ухвачусь я руками
И к себе притяну ил песчаный,
И от мира и бед в нем останусь.

Мне картина приходит ночами.
Меня поглощает видение,
Так мне снится колесо Дхармы,
И его святое вращенье,
И держусь будто я за конец их,
И меня покидает рук сила,
И мне голос твой, нежный все шепчет,
Чтоб держался я центра, там тише.26
И я все стремлюсь туда, в гущу и к центру
И мое словно легчает сердце,
Только ноги подкошено падают,
И я дальше все вниз ускользаю.
«Даже сны тебя мира лишают»
Я в них жду услышать твой голос,
Или увидеть взгляд глаз твоих
Или за руку тебя держать вновь
Только в них твоего голоса эхо,
В моих снах твои веки закрыты,
Лайковые ганты пустые,
И зимы бесконечность — пустыня
И иду я ветрам навстречу
Ни дороги не зная, ни цели
И брожу я без знаков по свету
И в каждой женщине видя улыбку
Что слетала с твоих губ немало
В красоте их божественной вижу
Как прекрасен твой лик был небесный
И в речах их манящих мне слышен
Шепот твой, материнский, мне на ночь.
Возвращайся с небес, моя мама.
Мне земной покой, их, неизвестен,
А небесный, твой, вряд ли возможен
Так протяни мне оттуда ладонь же
И спаси своего сына душу.
"Мой герой, мой сын родной, милый Айчи"

23.05.2017

Скольжение по спирали. Глава 12

Сумбурный вечер Леона Камэ
НОЧЬ.

Сквозь резь в глазах, господин Камэ услышал восклицание Мии:
— Леон! Он убил Эйха!…
И потом еще что-то…
Господин Камэ, щурясь, не до конца разобрав весь смысл сказанной фразы, сделал широкий шаг вперед, и по памяти выбросил правую ногу вперед, в то место, где ориентированно находился противник. По звуку рухнувшего тела и болезненному выкрику, господин Камэ почувствовал, что угодил Айеку в плечо. Не давая лежачему опомниться, он без промедления наклонился и нанес серию коротких ударов от себя, по науке: один в переносицу, другой в основание шеи, третий в солнечное сплетение.
К господину Камэ вернулось зрение и он узрел картину своей ярости: Айек лежал на полу, буквально припечатанный в пол. От него скверно пахло, и в целом его вид был удручающим, и, следовало полагать, предыдущая их схватка в номере снизу основательно потрепала хилое здоровье Айека, а новая же атака, обрушившаяся так стремительно и внезапно, совершенно вывела его из строя.
Господин Камэ быстро проверил карманы его брюк.
— С вами все в порядке, Мия?
— Да… — голос мадам Римик звучал внутриутробно, словно между ними была глухая стена.
— Вы не знаете, куда этот подонок подевал свой Зиг Зауэр? — господин Камэ поднял глаза на мадам Римик, не услышав ее ответа. В ее взгляде читалась ужасное горе, ее губы дрожали, а пальцы она заламывала как героини фильмов немой эпохи. — Пистолет, мадам? Вы не видели его?
— Леон… Он уб-бил… Эйха!.. — Мия разревелась на последнем выдохе, и неистово застенала.
Господин Камэ вздохнул и бегло пробежался взглядом по номеру. «Шиковой», — подумал он про себя, разглядывая красивую резьбу красного дерева кровати. — «Зеркало на полстены. Шкаф в потолок. Столик зеркальный. Ах да, еще балкон. За него наверное тариф повышен. За балкон и кровать из красного дерева».
На балконе, скрытом за массивными шторами доносился животный вопль мадам Римик, оплакивающей своего убитого новоизбранного мужа. Господин Камэ, не сводя глаз с лежащего на полу Айека, подошел и раздвинул шторы.
— Где он?
— В-в-вни-зу-у-у-у…
Господин Камэ прошмыгнул на балкон, перенес взгляд вниз и присмотрелся. Сквозь темноту ночи, он разобрал лишь пятно неопределенной формы прямо под балконом. Вероятно, это и был Эйхем.
Господин Камэ проворно ретировался в номер.
Чертов Айек все так же лежал на полу, и за те пару секунд, что господин Камэ оставил его без присмотра в себя не пришел и позы не сменил.
По полу были разбросаны его записи, взяв одну из них, господин Камэ прочитал:
Но раз уж он здесь появился,
То значит, он Миин поклонник,
И кто он ей? Старый любовник?
Он старше и скучен, угрюмый,
Его глаза выцвели с горя,
Которое он топит в бутылках.
Паутина морщин на висках его,
Значит только, что он тоже страдал.
Но раз уж он здесь появился,
То, значит, готов снова страдать.
«Что задумал ты, храбрый лев мой?»
Победить его.
Выиграть схватку.
Пусть ценой его жизни — что такого?
Одной смертью здесь станет больше.
Мы собрались под одной крышей,
Мы стоим все на пересечении.
Я и Мия, и эти двое.
Каждый шел своею дорогой,
Каждый следовал своим путем,
Только кто-то шел вниз, по орбите,
А кто-то, как я, подымался.
И сошлись точно в центре, в распутье.
Не пройти, не задевши друг друга.
Мне придется…
Не вижу в этом плохого.
Мне некогда сомневаться.
Господин Камэ отложил записку и обернулся на балкон, где по-прежнему были слышны рыдания Мии.
«Хорошо, что она этого не увидит. Достаточно с нее потрясений».
Он присел на одно колено, и стал развязывать шнурок ботинка.
«Да, действительно, этот ублюдок прав — некогда сомневаться. Ему повезло, что он не увидит своей смерти».
Господин Камэ сложил вдвое шнурок, и натянул, что было сил. Посмотрел на бездыханное лицо Айека и опустил шнурок на шею, а сам налег на стороны. Тонкая шея Айека не способствовала тому, чтобы ее было легко и удобно душить, кроме того, сам Айек лежал прямо у кровати, и второй рукой господину Камэ приходилось упираться наугад, но он не старательно наподдал, желая закончить все как можно скорее.
«Это ужасное завершение худшего в мире субботнего вечера. Мне следовало оставаться дома, — думал господин Камэ, душа Айека. — Я застал одно убийство, второе совершаю сам, а мне самому едва не разлили мозги по полу. Жадность легкой наживы меня уже однажды…»
Господин Камэ не успел закончить фразу, так как сбоку в левую щеку, совсем недалеко от глаза ему с размаху вонзилось что-то острое, тонкое.
Он инстинктивно отпустил шнурок, и схватился за кровоточащую рану, пытаясь разобрать, что произошло, и сразу же пропустил апперкот в подбородок.
Ошалелый Айек, вскочил на четвереньки, кашляя и хрипя, одной рукой держась за горло, а второй размахивая чем-то неопределенным. Господин Камэ свалившись в партер, лягнул соперника в голень. Айек вскрикнул, и остался внизу, на одном уровне с господином Камэ. Тот тут же, перевалил вес своего тела вперед и набросился сверху, придавив Айека лицом в пол, и буквально, лежа на нем, схватил его горло голыми руками, стал сжимать так сильно, как только мог. Никогда прежде такой зверинной жестокости по отношению к противнику господин Камэ не проявлял. Его зубы оскалилсь, его окровавленная щека исказилась гримасой жестокой ненависти, его застывшая кровь на виске со вздувшимимся жилками и выступивший пот на лысой макушке были проводниками его ярости и злобы.
«Сделай это, Леон. Прикончи его! Давай».
И он сдавил свои большие пальцы еще сильней.
Через несколько секунд Айек перестал сопротивляться, обмяк и повис в его руках, как кукла. Господин Камэ выпустил его из рук, и голова упала на пол, издав гулкий звук.
Сам он, перекатываясь на бок, слезая с тела мертвого Айека, издал протяжный стон, раненного медведя, которого подстрелил убитый им охотник. Господин Камэ с шумом завалился на пол, устремив взгляд в потолок, чувствуя как слезы наворачиваются на его глаза. Как больно было его телу, как больно было его сердцу, как больно было его сознанию, понимать сколько непоправимого произошло за последние несколько часов, и сколько жизней прервались, или надломились.
Входя в этот номер — его глаза не воспринимали яркую реальность этого номера, вот и сейчас, они размыли отчетливую картину происходящего, чтобы смягчить краски, разбавляя акварель водой.
Слезы застилали его глаза, стекая по щекам, по вискам, и господин Камэ устало и беззвучно содрогался, глядя в лепной потолок самого дорого номера отеля «Ми Руа». Изображение искажалось, реальность окончательно утратила очертания и формы, и господин Камэ снова впал в забытье.

ЛЕТО 1994.

Леон Камэ вышел из такси совершенно мокрый. Кажется, то лето было особенно жарким, вот и сейчас даже после дождя, в воздухе парило жаркой влагой, которая облепила липкую шею Леона.
Трясясь и посекундно оборачиваясь, Леон добрался до входной двери.
«Хоть бы никого не было дома, хоть бы никого не было дома, хоть бы…»
— Эй, привет, любимая! Вот я и дома.
Дверь открылась мгновенно, как только Леон забряцал ключами, не в силах схватить непослушными пальцами единственно нужный. В двери стояла его жена — мадам Камэ, с приторно сладким парфюмом, который ей на на десятую годовщину подарил сам Леон.
— Наконец-то! Я так тебя ждала! — она становится на цыпочки, и целует его мокрую, небритую щеку. Леон устало улыбается, и проходит в дверь.
«Милый дом».
Вместо кожаных туфлей — удобные пантуфли, с затоптанными задниками, вместо кожаного салона — любимое кресло, помнящее формы Леона, вместо дорогого вина — кофе с птифурами, которые любимая стряпала к его приезду.
«Она у меня умница, с расспросами лезть не станет. Я потом что-нибудь придумаю, а сейчас лучше умыться».
Леон проходит в ванную и смотрит на себя в зеркало. В отражении на него пялится незнакомый, и, как-будто внезапно постаревший, мужчина.
Открывается кран, и звук водопада в раковине заполняет собой тишину внутреннего мира Леона. По его лицу стекает вода, как по лобовому стеклу его Ламборджини.
«Прощай, американская мечта — прощай, французская любовь с бельгийским ароматом».
Автомобиль он оставил за пределами города, завернув в глухой поворот, так чтобы никто не рассмотрел ярко-красную бестию с трассы. Проехал еще какое-то расстояние по проселочной дороге и осторожно въехал передом в раскидистое дерево. Получилось аккурат тем местом, где была вмятина от…
Затем вышел из машины, и принялся откручивать номера. Забрал свои вещи, включил зажигание и пошел прочь.
Красивая машина, с разбитым лицом, оставалась позади, издавая мерный рокот подобно подвыпившей красавице, у которой потекла тушь, но которая по-прежнему мнит себя желанной и сексуальной, а тебе хочется как можно скорее избавиться от нее.
Уйти домой, к себе. К супруге и дочери.
Леон вынырнул и снова взглянул в зеркало. Ручьи стекали по щекам, и он вспомнил откуда взявшуюся в голове фразу про то, что мужчины прячут лицо за усами и бородой с защитной целью спрятать свои эмоции и чувства.
«Отпущу усы или бороду», — решил Леон.
Ребенок в желтом дождевичке — что он мог делать в такую погоду за двадцать километров от города? Где были его родители? Почему он гулял по дороге, где ездят машины? Что теперь будет с ним?
Пора было выходить. Леон насухо вытерся полотенцем, и заметил как на нем остаются грязные разводы. Он расправил его и взглянул, что из центра развиваются несколько грязных полудуг, наподобие вихревой воронки.
Внезапно он подумал что, скорее всего, стал последним человеком в жизни сразу двух людей — одной старой состоятельной бельгийки, переписавшей на него все наследство, и маленького человечка, только начинавшего свой жизненный путь.
«Смерть так ходит со мной рядом в эти дни…» — грустно подумал Леон, выходя из ванной комнаты.
Стол тем временем уже был накрыт и обед ждал только хозяина дома. Леон улыбнулся и поцеловал супругу, продолжавшей суетливо делать последние приготовления.
— Я так рад вернуться домой, дорогая! Мне вас так не хватало. — Она улыбнулась ему в ответ, увертываясь от его колючих поцелуев в шею. Леон отпрянул и, внимательнее взглянув на обеденный стол с двумя наборами приборов, спросил: — А Лаура где? В школе?
— Ты что, Лео? Среди лета в школе? Их повез папа Гии на загородный пикник с девочками. Я просила его вернуть их к семи.
— Пикник?… Какой же пикник в такую погоду — ведь льет из как ведра!
— Зато грибов насобирают! Ну что ты, Лео, дуешься. Девочке не хватает твоего внимания, ты в разъездах, вот ей и приходится с чужими папами на пикники ездить.
У Леона сжалось сердце, но он выдавил улыбку. Кожа наэлектризовалась, и он почувствовал, как волосы на руке стают дыбом.
— Ну что ты так взъерошился? Она обожает только тебя — своего любимого папочку! И ничего с ней не случится, если она несколько часов погуляет на свежем воздухе — а на случай дождика у нее резиновые сапожки и дождевичок есть…
Леон сверкнул глазами полными свирепого ужаса, инстинктивно схватил за шею супругу и притянул к себе:
— Какого цвета у нее дождевик? Отвечай! Ты слышишь, какого цвета у нее был дождевик?!
Леон яростным взглядом впился в глаза своей жены, которая, запрокинув голову, смотрела на него снизу вверх, не в силах вымолвить ни слова, а дрожала как лист на ветру, и только испуганно хлопала длинными ресницами.

НОЧЬ

Господин Камэ открыл глаза, в который раз, переходя из одной реальности в другую, не в силах разобрать, какая из них была горше и плачевней. Для него самого счет времени перестал ощущаться, поэтому господин Камэ старался разбивать воспоминания на блоки:
…вот он сидит в своей комнате, он немного выпил — но ведь суббота, почему бы и нет?
…он приезжает к отелю спустя… какое-то время. Зачем-то он влазит внутрь.
…он очнулся первый раз. Голова разбита, и словно налита свинцом. Айек. Живой, беспокойный. Первая попытка противостоять ему.
…он очнулся второй раз. Мия. Что она здесь делает? Ах, у нее здесь муж. Какой-то из этих двух ее супруг… Неважно. Она освобождает его.
…не удалось сбежать. Мии нет. Он заходит на верхние этажи. Айек здесь. Они вдвоем. Что они делали тут? Айек наконец-то мертв.
Господин Камэ увидел заплаканное лицо Мии, опухшее, красное, некрасивое. Он вспомнил, как она рыдала на ветру, стоя на балконе, картинно оплакивая своего погибшего любимого. Видимо, ей настолько врезалась ее профессия внутрь, что она переняла привычку заламывать руки, и навзрыд истерически плакать. Тогда господин Камэ некогда было ее утешить, а сейчас он смотрел на ее влажные щеки и больные глаза, и понял, что сам он давным давно потерял таких людей, которые однажды оплакивали бы его смерть.
Он поднялся.
— Мия… — господин Камэ, машинально оправляясь, сделал полушаг к ней.
— Не нужно, Леон, не подходите ко мне.
— Пойдемте отсюда. Нужно выбираться.
— Вы сами говорили, что он все запер.
— Но теперь он… нам не помешает. Мы должны найти выход. Пойдемте, нельзя здесь оставаться.
Она не послушалась, оставаясь сидеть на полу, и бесцельно смотрела в пол, чуть левее от того места, где бездыханно лежало тело Айека Ноела.
Господин Камэ, осторожно взяв ее за плечи, аккуратно поставил ее на ноги.
— Давайте, вот так, мадам Римик. Пойдемте на воздух. Вам нужно забы…
Внезапно она вскинула на него пронзительный взгляд своих черных глаз, все еще блестящих от слез, и произнесла:
— Я слышала, что у вас происходит, Леон, тут. С ним. Я боялась зайти к вам, на помощь…
— Вы разумно рассудили, мадам. Вам нечего было бы здесь делать.
— Это не все. Я слышала шум, и догадалась, что здесь происходит. Я знала, что тут в комнате, кто-то из вас двоих пытается убить другого. — Господин Камэ крепко сцепил губы, и у него зашевелились рыжеватые усы. — Но я не заходила не из-за страха. Моего любимого Эйхема убили — мне не страшно умереть. Не так страшно, как жить одной, без него. Так вот, я не зашла, потому что надеялась, что вы оба друг друга прикончите. Простите, Леон. Вы так… агрессивны, так несдержанны. Я когда зашла, и увидела ваши тела, подумала, что так и произошло, и вы оба мертвы… Но вы дышали! Я видела вашу грудь, вздымающуюся, словно неспящий вулкан. Леон — вы ведь убийца! Вы умертвили другого человека! Как вы будете с этим жить? Как мне жить с мыслью, что вы убийца, совершивший преступление на моих глазах? Как я смогу видеть вас у себя дома?
— Мадам, Мия, ведь этот Айек уби… виноват в смерти вашего мужа. Он был опасен и для вас, и для меня, — господин Камэ встревоженно провел рукой по мокрой щеке, и вытер, подсохшую было кровь, заново засочившуюся ручейком по его шершавой коже. Мадам Римик поднялась на ноги, и нерешительно начала двигаться в сторону двери, продолжая причитать.
— Я не могу вам доверять, Леон. Простите меня. После всего, что я пережила, я не хочу чтобы рядом со мной кто-то был. Я пришла вам на помощь, я вас освободила. А вы…
— Я помню, мадам, разумеется. Вы меня выручили. Но не забывайте, что именно Айек меня сюда привел, и именно он меня связал.
— Но зачем ему было убить вас, объясните?!
— Очевидно, доказать вам свою самцовость. Свою состоятельность. — Нелогичное предположение только вызвало еще большее подозрение у мадам Римик, буквально вжавшейся в дверной проем. Господин Камэ стал лихорадочно менять тактику — Я не знаю, правда, мадам. Нам нужно выбираться. Вы должны мне доверять, я сделал это ради нашей с вами безопасности.
— Я должна буду сообщить жандармам, вы знаете?
— Понимаю. Я сам работал в полиции. Там знают, что такое самозащита, — сухо ответил Леон. — Пойдемте.
— Стойте…
— Что еще?
— Вы говорили, вас сюда позвал Айек? Зачем? Чтобы вы помогли убить Эйхема? Вы пришли чтобы разлучить нас, чертов семейный психолог?! — Мия навзрыд прокричала последние слова, яростно сверкнув черными глазами.
— Что вы несете, мадам? Я был связан, когда вы зашли ко мне, как я по-вашему мог помочь ему? Для чего ему было бы связывать меня? И зачем мне убить вашего Эйхема? Вам нужно на воздух, давайте выбираться.
Господин Камэ решительно протянул к ней руку, но мадам Римик резко увернулась, и из-за спины у нее сверкнул острый самодельный клинок, который на скорую руку смастерил он сам в покинутом номере на первом этаже.
— Руки прочь от меня, грязный боров! — Господин Камэ поморщился. — Ты сам прекрасно знаешь, что один Айек никогда не смог бы столкнуть Эйхема с балкона — он его меньше в полтора раза и ни в жизни не поднял бы его вес. Я уверена, что ему помогали, если вообще…
— Что? Вы соображаете, что делаете, Мия?! Что вы несете?
— Ну конечно! Это все ваш спектакль. Вам подвернулась возможность прикончить меня с супругом, потому что вам пришлось бы покинуть дом. А платить вам тоже нечем — вот вы и помогли этому чокнутому фанатику. Он преследовал меня несколько недель, привязался и не отставал. Вот и пронюхал где мы встречаемся. А то, что вы живете под моей крышей не составит труда узнать даже у такого безмозглого парнишки, как Айек. Точно… А потом вы бы подставили его, выдав его убийство за самозащиту. Как ловки — одним ударом троих!
— Господи, Мия, что за чушь! Я не трогал вашего Эйхема, я его даже в лицо не знаю! Поверьте мне, я не знаю, зачем я сюда приехал, но это точно по вашей вине! И мне досталось не меньше вашего — посмотрите на мою физиономию! Прекратите говорить всякую ересь, и отпустите нож — на сегодня достаточно смертей. Я не причиню вам никакого вреда — просто отпустите стекло…
— Зачем вы вернулись? Я же оставила вас — вы могли уходить, если вам так досталось. Я искала своего мужа, поэтому и на вас наткнулась, но поэтому вас и бросила одного у выхода. А вы? Зачем все это вам, Леон? — мадам Римик воинственно выставила осколок впереди себя, сжав его тонкими пальцами.
Господин Камэ усталыми глазами сосредоточенно смотрел на блестящий осколок, и подумал, что он, видимо, очень нехороший человек, раз каждый, даже малознакомый и более слабый человек, чем он сам, желает его смерти.
«Разумеется, у нее поехала крыша. Но это не повод наставлять на меня стекло. Нужно аккуратно выбить его, но сначала убедить, что я не опасен. В школе сержантов переубеждать отчаянных женщин нас, кажется, не учили…»
— Леон, прошу вас, уходите. Я не могу, не могу вам сейчас верить. Вы опасны, я вас боюсь! Уходите.
— Как же я уйду, когда вы стоите на проходе с клинком в руке? — невесело пошутил господин Камэ.
В ответ на это мадам Римик сделал два шага в сторону, давая ему пройти.
— В конце концов, какая разница? Вам больше ничего не угрожает — я могу уходить. Боюсь, мне нечем будет вам заплатить за ноябрь, так что не переживайте насчет уживаний под одной крышей с убийцей — мне придется съехать. Счастливо оставаться, многоуважаемая госпожа Римик.
— Я даю вам время до утра, Леон. За ночь вы должны исчезнуть, а на утро я вызову наряд.
— Вы так благосклонны ко мне, мадам Римик. Прощайте.
Господин Камэ медленно прошел в темноту, хромая, переваливаясь с ноги на ногу, как старый селезень, подстреленный на осенней охоте. Он тяжело дышал в нос, и мадам Римик проводила его взглядом, пока он не исчез во мгле коридора, подавая ему отблики света от незакрытой двери номера. Когда в господин Камэ доковылял до входной двери коридора, позади из темноты послышался шум закрывающейся двери, где мадам Римик тут же выронила клинок из рук, и беззвучно затряслась от подкатившей волны слез.
Господин Камэ, хмурый, разбитый и уставший поднял влажные глаза наверх и, вспомнив, его дочь могла бы по возрасту годиться в невесты Айеку, зашевелил губами «прости».

«Нужно просто ни о чем не думать. Хватит этого всего. Кому от этого какая польза? Завязывай, Леон, ты слишком стар. Зига, жаль, нет, а могло бы все решиться проще некуда. Моя помощь никому не нужна. Ни сейчас, ни вообще. Я только причиняю боль и страдания. Я не хочу этого никому. Давай, Леон, соберись. Придумай что-нибудь».

Господин Камэ, хромая спускался все ниже, подначивая себя и саркастично подшучивая над собой, чтобы не расплакаться. Как ему хотелось, чтобы здание обрушилось бы в этот момент, или чтобы его внезапно затопило водой, вместе с ним. Или даже какой-нибудь малолетний маньяк выбежал бы с пистолетом навскидку…

«Я бы ни пикнул. Сам бы нажать на курок помог. Прости меня, доченька. Простите, Мия».

Господин Камэ вспомнил, что в бардачке у него лежала старая армейская зажигалка, рассеянно подумал, что напрасно он не носит галстуков, которые бы не жаль было сжечь. Подумал, что подойдет и просто оторванный рукав, смоченный в бензине, и решительно ступил в темноту первого этажа.

На моей кровати снег

В первый раз захотелось писать настолько , что пальцы не успевают стучать по клавиатуре. В первый раз захотелось писать так , что не подоб...