27.10.2017

Часы, которые показывают время

Белград, 1941.
Много лет назад, когда твои глаза еще не были окутаны паутинкой морщин, а сияли зелено-коричневым светом; когда твои еще не сутулые плечи широкой и прямой статью увесисто раскачивались при бойкой походке; и даже тогда, когда под большим, словно высеченным из камня, носом не располагался куст густых усов, а на голове не зияла проплешина, на улице стояла весна.
Прохладный март Белграда встречает тебя свежим ветром, который подталкивает тебя в спину, унося с центра трг Республике ближе к периферии – к зданиям, из белого камня. Там не так ветрено, и ты можешь застегнуть свой плащ до самого воротника. На улице темнеет рано, и температура воздуха падает еще ниже, что ощущается при каждом порыве ветра на твоих свежевыбритых щеках. Самое время остановиться и перевести дух.
В тридцати шагах возвышается бронзовый споменик кнезу Михаилу, показывающий рукой на восток. И хотя вы договорились встретиться прямо у памятника, ты беспокойно оглядываешься по сторонам, не двигаясь со своего безопасного места. От улицы Македонска, по которой ты шел, подгоняемый ветром, не слышно ни топота чьих торопливых шагов, ни рева приближающегося мотора, а только веет безлюдной тишиной. За памятником князю виднеется контур художественной галереи, которая называется културни центар Београда. Он слишком далек, и тебе видно лишь его остроугольную верхушку. Слева располагается Народни музеj. И все! Ни одна тень не отделяется от контура площади и спешащей походкой не направляется к памятнику. Площадь Республики совершенно пуста, лишь разбушевавшийся ветер, стараясь себя хоть как-то развлечь, разгоняет рябь на лужах брусчатки. Больше никого нет.
Чтобы не мерзнуть на ветру, ты решаешь подождать здесь, на входе Народно позориште. Справедливо рассуждая, ты полагаешься на свою логику, что всяко сумеешь разглядеть невысокую стройную фигуру возле памятника, на расстоянии нескольких десятков метров от Михаила Обреновича.
Ветер усиливается, и мрачные тучи окутывают небо в самые густые объятия. Становится темнее, и вот-вот тебе станет уже трудней различать в сумерках движение теней. Ты напрягаешь зрение, и еще больше кутаешься в свой плащ. Через несколько минут, ты слышишь звон колоколов, и понимаешь, что наступило восемь часов вечера. 
Внезапно со спины доносится голос, который проскальзывает теплом по твоему замерзшему телу:
- Вы Вукашин, да?  Здравствуйте! Я так и подумала, что это вы, когда заметила, что вы так и не сдвинулись с крыльца за все это время. Я Талэйта, помните?
- Добрый вечер. А вы все время были под памятником и меня видели? Я вас не заметил.
- Нет, я тоже пряталась от ветра. У Художественной галереи, на той стороне площади. Может, зайдем согреться? Вы замерзли совсем.
            И хотя тебе полагается противиться и возражать, ты не в силах вымолвить слов. Вы молча идете в неизвестном направлении. Скоро совсем стемнеет, а ты не можешь завязать разговор. Можно искоса посмотреть на нее, но сначала ты поднимаешь свой воротник, чтобы закрыть красное лицо. Это первый повод взглянуть. Украдкой бросаешь на нее взгляд, пока она, о чем-то думая, не замечает твоего внимания.
Талэйта не славянка. Она не сербка, не боснийка, не хорватка, и даже не албанка. У нее черные, как смоль, волосы, волнами ниспадающие на плечах и спине. Профиль. Он очень красив, но так не похож ни на один профиль знакомой тебе девушки.
Наконец, ты заканчиваешь поправлять воротник, и нужно убрать руку от лица. Больше ты не сможешь украдкой глазеть на спутницу. Ты опускаешь взгляд, но успеваешь заметить, как она оборачивается на тебя.
- Вукашин, давайте зайдем сюда? Я угощу вас шливовицей, если хотите.
Она добавляет название заведения, какой-то неизвестной тебе, приезжему в Белград крестьянину, харчевни, и виновато улыбается.
Внутри все обожглось еще больше, поэтому надев каменную маску беспристрастия, ты невозмутимо добавляешь:
- Как будет угодно. Но угощаю я.

Внутри харчевни шумно и весело, потолки низкие, и очень пахнет теплыми алкогольными парами. Подходит немолодой небритый албанец и, перекривая толпу снующих посетителей, спрашивает:

- Чего желаете? Есть никшичко, вшяк из винограда, препеченица. Может, лозовач или ракия? У нас отменная ракия Круна. – тут он замечает твой смущенный взгляд и следит за ним, пока не натыкается глазами на Талэйту, молчаливо стоящую рядом, незаметную в общем шуме и бедламе бара. – Для девојки имеется Смедеревка, Жупско…
- Мне чаю. Несладкий. – Талэйта перебивает, и вопросительно поднимает на тебя голову.
Прежде чем ты растерянно закажешь себе шливовицу Жута Оса, ты подумаешь как красивы большие черные глаза твоей спутницы. К счастью, шумные посетители, изрядно толкаются со всех сторон, и вы вынуждены ретироваться в свободный угол. Албанца официанта уже давно нет, и вы занимаете свободный столик в дальнем углу. Здесь немного тише, и вам можно начинать диалог.
- Это несправедливо Вукашин, я вас позвала сюда. Не тратьте денег.
- Вы заказали только чай, к тому же без сахара. Я справлюсь. – Ты стараешься не поддаваться на ее провокативно-добрый тон, но ты уже вынужден отбиваться пояснениями. С начала разговора инициативу захватила она.
- Вы что, много зарабатываете? Чем вы занимаетесь?
- Ничем пока. Я же только закончил учиться. Приехал в столицу найти работу.
- А на кого учились?
- Я тракторист. То есть, я не вожу трактор, то есть не только трактор, хотя я его тоже умею водить, я механик. Я чиню тракторы.
- Ясно… Подыскали себе уже что-нибудь?
- Нет. В Белграде с тракторами пока не очень.
Албанец вовремя подносит чай и шливовицу. Ты расплачиваешься, при этом неловко пытаешься достать из пальто динары. В результате ты решаешь снять верхнюю одежду, и привстав, начинаешь стягивать с себя рукав. Из кармана на стол, лавку и грязный пол харчевни выпадают со звоном пары. Ты начинаешь терять внутреннее равновесие, и с размахом стягиваешь дорогой плащ, в сердцах закинув его подальше в угол, оставаясь в старом студенческом кафтане и в когда-то очень дорогом шарфе, вышедшем из моды, еще когда тетушка Агна была жива. Наконец, собрав монеты, и вернув их албанцу, ты разгорячено принимаешься за шливовицу.
Талэйта добродушно подождав пока ты утолишь жажду, продолжает:
- А что еще, кроме тракторов, вы умеете делать, Вукашин?
- Да много чего!
- Ну, например?
Ее большие черные глаза искрятся. В них отчетливо играет огонек, который ты принимаешь на свой счет. Ты, скрывая неуверенность, отпиваешь еще глоток.
- Ну, руками вы работать умеете?
- Запросто. Я вон подвязался в театре, теперь декорации выпиливаю.
- Да что вы? Это в том театре, где я вас нашла?
            Она беззаботно расхохоталась, ни с того ни с сего. Ты нахмуриваешь брови, не понимая с чего больше тебе обидно: с того, что она рассмеялась, или с того, что она «нашла тебя».
- Не обижайтесь, Вукашин. Вы просто такой замерзший там стояли, мне стало жаль, что мы на противоположных сторонах площади стояли, как на двух разных берегах.
- Я пришел раньше вас, Талэйта. Кто же знал, что вы там будете ждать.
- А давно вы в Белграде?
- С той осени уже.
- Ужасно, что для молодых парней вроде вас совершенно нет работы в таком большом городе!
- А вы, Талэйта, чем занимаетесь? Вы же говорили, у вас есть для меня работенка?
Талэйта беспокойно, даже несколько виновато, опускает глаза, устремив взгляд вертикально вниз на граненый стакан с несладким чаем. Впервые за все время вечера ты чувствуешь промелькнувшее напряжение, и тебе становится неловко. Хочется сменить тему разговора, хотя вы и встретились сегодня, чтобы обсудить работу, которая намеревается предложить Талэйта. Чем занимается эта чужестранка до сих пор неизвестно, что наводит мысли и сомнительности вашего предприятия. Хотя, едва ли в твоем положении можно диктовать свои условия. Ты послушно ожидаешь ее действий, неуклюже отпивая, с громким прихлебыванием.  
- Вы один в городе, Вукашин? Семья, родители? Может, жена?
- Нет, что вы! Я один.
- Значит, холост?
- И сирота.
Талэйта снова смущается. Кажется, ее щеки вспыхивают у тебя на глазах, и она снова опускает взгляд вниз, а пряди волос с обеих сторон ниспадают на лицо, закрывая тебе обзор ее лица. Несколько секунд она тяжело помешивает алюминиевой погнутой ложечкой несуществующий сахар в своем стакане, а потом вскидывает голову и, горящими глазами просверливая в тебе сквозные отверстия, предлагает:
- Давайте прогуляемся? Хочется на воздух.
Окосевший от шливовицы, или от необъяснимо загадочной манкости это незнакомки, ты неуверенно соглашаешься, хотя ноги, уже ватные, затекли и стоять противились. 
На улице предстает совсем уже ночной, зато тихий и свежий Белград. Ты застегиваешь плащ до верхней пуговицы, и рассуждаешь, этично ли накинуть сверху еще и капюшон, скрывающий тебя до носа? Стараешься понять ответ, взглянув на свою спутницу, и ошеломленно замечаешь, что на ней почти нет подходящей одежды: легкое короткое пальто с широким воротником, из-под которого обнаженно белеет шея. Ты в замешательстве придумываешь предлог под которым можно было бы тактично предложить свой старый вязаный шарф, который помнит еще духоту студенческих лекционных залов, запах теплого пива в общежитиях интерната и заботливые пальцы-сардельки покойной тетушки Агны.
Талэйта участливо наблюдает за твоей нерешительной борьбой внутри себя, и весело спрашивает:
- Пойдемте, Вукашин?
Взглянув в ее большие бездонные глаза, как в две черные дыры, захватывающие все твое естество, ты наконец решаешься, и ухаешь в эти всепоглащающие бездны:
- Это…вам, тут. Вот!
Ты снимаешь шарф с шеи, и, стараясь избегать контакте взглядов, протягиваешь ей в руки. Она принимает его, не сводя с тебя глаз.
- Вы что это, Вукашин?
- Это…п-подарок. Из мест, откуда я родом. Берите, это вам...
- Это же ваш шарф, наденьте немедленно назад!
- Он новый, я для вас его достал. А на себя надел просто так, чтобы в руках не тащить. Ну так что? Берите, или выкиньте его в мусорник, если не нравится!
Голос в конце твоего пассаж начинает дрожать, и тебе приходится переходить в раздражительность, чтобы не выявить своего волнения. Ты полуотворачиваешься от Талэйты, и демонстративно копошишься в крепко застегнутых пуговицах воротника. За плечом, снизу и слева, слышно, как она поспешно повязывает свой подарок, в явном смятении. Разгорячившись, ты берешь инициативу в свои руки, и завладеваешь ситуацией. Ты задаешь вопрос:
- Ну так что, Талэйта, куда теперь идем?

Часы, которые показывают время

 Зренянин, 1992.
В наших краях, снег не редкость. Скорее, наоборот. Бывает, идешь по улице - утро еще совсем заспанное; и снег так громко по пустой улице похрустывает под ногами, а из под высокого воротника клубится выдыхаемый пар. Проходишь один двор, другой – на тебя только уныло посмотрит черная собака, с косматой мордой, и, убедившись, что у тебя нет ничего съестного, равнодушно отвернется от тебя. Ты усмехнешься про себя, не сбавляя ход, и пойдешь дальше, сквозь арку на улицу. Через несколько часом, дети выйдут с санками во двор, и начнут раскатывать снежное одеяло, но пока оно, нетронутое, натянутым полотном греет черную землю от январских стуж.
Оказавшись в городе, ты направляешься в центр, на площадь Свободы. Там, как обычно, в одна тысяча первый раз направляешь взгляд на красный панцирь кафедрального собора Светог Ивана Непомука, задерживаешь дыхание на секунду, и, усмехнувшись про себя чему-нибудь, снова продолжаешь свой путь. Площадная брусчатка скоро закончится, и через несколько минут ты оказываешься у зимней Беги. Здесь можно остановиться закурить, и посмотреть на холодный поток черной воды. Ты замедляешь ход, и запускаешь руку в карман. Обжигающий сигарный дым сейчас то, что тебе нужно, но твои замерзшие пальцы нащупывают в глубоком кармане что-то другое, что-то такое, что отвлекает твое внимание, хотя взгляд твой неподвижен – он в тысяча первый раз изучает табличку, встречающего всякого возле Мали Моста.
Ты любишь этот мост, как и каждый другой житель города. Он, небольшой и аккуратный дуговой каркас, соединяющий два берега в местечке, где ты родился и вырос, несколько столетий скрепляет уплывающие друг друга стороны для того, чтобы ты успел перебраться с одного берега Беги на другой. Однако, ты не спешишь. Схватившись за скользкий, гладкий объект, ты разом достаешь руку из кармана, выуживая свою находку. Снег падает тебе на раскрытую ладонь, и ты видишь как снежинки, вальсируя, опускаются на желтую поверхность металла. Итак, твоя находка эта металлическая коробушка, округлой формы. Что дальше? Прислони ее к уху, приблизь к лицу, рассмотри получше. Под этой металлической оболочкой, мерно тикает чья-то жизнь. Ты чувствуешь запах золота, который передается даже вкусовым рецепторам, и во рту, словно по-настоящему, ощущается вкус этого металла. Это карманные часы, и они живут своей многолетней жизнью. Открой их!
В момент, когда ты чуть живо поворачиваешь ладонью, и верхняя крышка легко откидывается вверх, ветерок, будто нарочно, припорашивает тебя сверху новой порцией снежной кашицей. Ты встряхиваешься, выхлопывая снег из большой шапки, и смахиваешь его с воротника.
Часы идут! Точно. Даже сквозь расстояния и бумагу слышен их мерный стук. Тук-тук-тук. Слышишь? Но, конечно же, ты не веришь, и перепроверяешь, поднося их так близко к лицу, насколько это нужно твоему старческому зрению и дотошному недоверию.
Ну вот, теперь, спустя несколько секунд твоего раздумья, ты поверил в то, что часы по-настоящему работают. Кажется, тебя это смутило? Или нет, и ты просто так забыл, зачем ты собрался переходить этот мост, а потому все так же стоишь истуканом на левом берегу? Я знаю ответ. Все дело не в часах, и не в том, что они все так же идут, как и много-много лет назад. Нет, все дело в ней.
В фотографии.
Выцветшая, затертая, миниатюрная фотография с надорванными, разворсившимися краями фотобумаги, аккуратно вырезанная кружочком когда-то много лет назад, и вставленная в верхнюю крышку твоих часов. С нее на тебя, едва различимыми чертами улыбается молодая девушка, в черном платье с белым кружевным воротником. Все, что можно было сейчас рассмотреть на этом снимке – лишь ее большие, черные глаза, и густую, волнистую копну волос, раскиданную по плечам.
В одна тысяча первый раз, ты подносишь часы с фотографией поближе, стараясь уловить давно выдохнувшийся аромат девичьих духов и ее волос. Вместо этого ты близко видишь красивое лицо, улыбающееся тебе так же, как и прежде; и ты снова, в тысяча первый раз, осторожно касаешься пальцем снимка там, где у девушки запечатлены волосы. А потом, еще более осторожно подносишь фотографию к лицу, и прикладываешь к своим губам. Ровно в том месте, где у девушки были бы расположены губы.

16.09.2017

Скольжение по спирали. Глава 17. Финал

Письма из Сэн-Жэмо
ЭЛИТНЫЙ РЕАБИЛИТАЦИОННЫЙ ЦЕНТР «СВЯТАЯ ДВОИЦА»
От: госпиталь Сен-Жэмо, ул. Б. Милль Гань, 96
Кому: м. Л. Абирталь
Благодарим Вас, что обратились в наш центр. Выбирая нас, вы следуете свету на пути!
Здравствуй, любимая!
Надеюсь, ты читаешь это письмо, пожалуй, 1001-ое, отправленное тебе за все эти годы.
Пишу, чтобы сообщить тебе о нашей скорой встрече. О, поверь, она произошла бы еще раньше, если бы не удивительные обстоятельства, о которых я расскажу тебе ниже.
Теперь мне известно, как сделать так, чтобы мы наконец раз и навсегда были вместе. Оказалось, чтобы собрать прекрасный букет, не нужно срывать цветы — достаточно выполоть сорняки, и оставить цветы нетронутыми. Мой букет для тебя — это целое поле белоснежных цветов. Когда встретимся, ты убедишься, как тщательно я прополол каждую грядку, как свежи и благоуханны мои полевые цветы.
Как я тебе говорил, все это время я не мог быть с тобой рядом, ни навестить тебя, ни обнять, ни написать, так как был занят работой. Мне попался уникальный случай! В теле одного человека под влиянием несчастного эпизода родилось множество личностей, живущих своей отдельной жизнью. Более того, каждая из этих субличностей имела свою историю потерь и трагедий, и переживала это в своей субличностной субжизни! Ты представляешь, какой защитный механизм придумал и разработал план по излечению памяти мозга организм моего клиента!
Этот мужчина был разделен на пять частей: четырех мужчин и женщину. Я восемь лет (!) восемь лет бился над проблемой возвращения их в одно целое, и у меня ничего не получалось. Они так отличаются, так неуживчивы, так индивидуальны, что я в какой-то момент просто отчаялся. Я даже не знал, как мне быть. Клиент№1—5 просто превращался в овощеподобный субстанкт, лишенный личностного проявления признаков жизнедеятельности, зато внутри него происходил выжигающий латиноамериканский сериал! Это увлекательнейший случай в истории психосоматики!
Я разрабатывал план по восстановлению общей линии памяти из отдельных частей воспоминаний каждой субличностей — тщетно.
Я пытался погасить темные пятна прошлого, связывая их только полосами общих светлых прожитых эмоций — неудачно.
Я объединял их по всем известным мне признакам — родственным, интимным, общеинтересным, условий зависимости — тоже никак.
В итоге мне сама судьба подсказала ответ — не нужно их объединять. Нужно их освободить!
Как поле твоих цветов от сорняков.
Я решил собрать их вместе в одном месте, которое было бы им до боли знакомым, знаковым и безопасным. Я внушил каждому из них такой себе отель, которому дал название «Ми Руа». Я расположил для них его в укромном месте, на отшибе, за городом, как в уголку памяти, куда я никогда не заглядывал им ранее.
Я отправил туда их всех, и стал наблюдать за ними. Запер дверь на засов снаружи, и смотрел на них, как на пауков в банке. Они, конечно, отклонились от курса, но, Господи, ты бы видела их жажду жизни! Столкнувшись с вероятностью своей смерти, каждый проявил сумасшедшую жизнеспособность — будь то падение с высоты шестого этажа, или нападение отставного жандарма, или трижды разбитая голова. Потрясающие воины!
Особенно меня потрясал женщина — Мия. Она играла очень тонко, а там где ее прижимали, умела доставать козыри, и все равно выходила из воды сухой.
Увы, мне пришлось дать им умереть. Эйхем — он выпал из окна. Ему можно было оказать первую помощь, и спасти. Но… Я понял, что это знак судьбы и развязка близится. Я просто пошел прочь от него. Вероятно, он погиб от потери крови, а может, от переохлаждения. В любом случае, он был близок к восстановлению своего кармического равновесия, и следует полагать, что он вспомнит, там наверху, что любимым людям следует говорить слова поддержки и любви, и заботиться о них, когда они нуждаются в этом. В целом, он славный малый, хоть некоторые фигуры его речи и обороты, я оставлял нетронутыми в своих отчетах, так как даже сквозь мою цензуру их перевод невозможен.
Бедолага Айек. Я, из вежливости к нему, называл его мистером Ноелом. Я надеюсь он обрел свою мать. Героический поступок не заключается в том, что бы спасти человека из пожара или вытащить из воды. Преодолеть себя и страх внутри — уже подвиг. В моих глаза, Айек сумел себя преступить. Да, он не совершал логичных поступков, но раз в его глазах Леон Камэ выглядел угрозой для Мии, то он защищал ее, как мог. Надеюсь, этот юноша обретет утраченный покой, который преследовал его даже в творчестве. А я же сохраню его записи, и оставленное им творчество на стенах, как он того и желал.
Мой любимый Леон. Лев! Как жаль было впутывать его в эту историю, как не заслужил он такого к себе обращения, но иначе поступить я не мог. Свою роль он выполнил достойно, хотя Мия этого не замечала. Может, его душа успокоится, зная, что, отняв жизнь у своей дочери, он сохранил ее Мие. Надеюсь, на это.
Наконец, Мия. Самая отличительная особа. Сколько силы, неуемного желания жить, сражаться за жизнь, драться. Видела бы ты, как она наставляла на меня стилет, сделанный из осколка зеркала! Я едва не струсил, любимая, ведь сгоряча можно и вправду человеку много чего сделать!
Однако я выиграл нашу психологическую игру, хотя она и сопротивлялась. Я убедил ее в необходимости умереть вслед за Эйхемом и Леоном с Айеком. Мне было ее даже жаль. Видно было, сколько жизни в ней еще было, сколько незавершенного она оставляет. Хочется верить, что она все это реализует там, наверху, в сознании К№1—5. Ты только не ревнуй, моя дорогая, но она, умирая, даже поцеловала меня. Я мужчина уже немолодой, и то почувствовал как горячи ее губы, как мягко лежит ее гибкая талия у меня в руках. Но и она умерла, и сейчас, от нее осталось, как она и завещала, лишь бабочка в моей памяти о ней, да стилет ее на моем письменном стиле передо мной.
Я уверен, что эксперимент, проведенный мной совершит переворот в медицине, в науке психологии и исследованиях памяти мозга! Я горжусь своей работой, и считаю, что время, которое я уделил этому возвращению в реальность было затрачено не напрасно. Теперь же, я не желаю терять ни минуты, моя драгоценная Лара.
Остался только я. Я и стилет. Если попасть в пятое межреберье, я достану сердце. Свое сердце, которое всегда принадлежало тебе. И тогда мы навечно станем вместе.
Я все понял.
Я все исправил.
Я все соединил.
Я вернул четыре осколка разбитого зеркала на место, и сейчас в руках я держу пятый. Одно хирургическое движение и все осколки соберутся вместе — и зеркало станет прежним.
Мне остались пара мгновений, несколько вздохов и три строки.
Я люблю тебя, Лара. Я всегда любил тебя, Лара. Я искуплю вину, моя любовь. Я возвращаюсь.
Я иду к тебе.
Френсис Абирталь.
Примечания автора
1 — Речь идет о книге Итало Кальвино «Если однажды зимней ночью путник…", знаменитой своей сложной структурой и демонстрацией роли литературы и ее восприятия в жизни разных людей.
2 — Антонио Гауди — знаменитый каталонский архитектор, который был знаменит не только уникальным созданным стилем с плавными искривленными линиями, но и серьезными психическими заболеваниями.
3 — Асотея с исп. (azotea) — плоская крыша, в другом значении «свихнуться, сойти с ума».
4 — Томас Ланир «Теннесси» Уильямс — известный американский драматург, автор популярной пьесы «Трамвай «Желание», который однако не справился со смертью любовника, и переживал глубокий душевный спад.
5 — Из писем Ван Гога своему брату Тэо:
«Господин Гаше, на мой взгляд, так же болен и нервен, как я или ты, к тому же он много старше нас и несколько лет назад потерял жену; но он врач до мозга костей, поэтому его профессия и вера в неё помогают ему сохранять равновесие.» 1988.
Портрет доктора Гаше — одна из последних картин Ван Гога, написанная на закате жизни нидерландского художника в дань благодарности за заботу лечащего врача.
6 — Эмпедокл — древнегреческий философ, который до сумасхождения верил в превращение человека в божество, из-за чего, по легенде, трагически погиб, бросившись в самое жерло вулкана.
7 — Песня 1994 года американского исполнителя Дэниэла Дейла Джонстона, из альбома «Fun». Музыкант был известен не только своим творчеством, но и психическими отклонениями. Курт Кобейн являлся фанатом творчества Джонстона.
8 — Черный ястреб — большая хищная птица является символом острова Корсики. Другое значение — название знаменитого ножа-стилета.
9 — Аллюзия на тетраморф. Так, Леон — выступает в качестве льва (Леон — лев), корсиканский ястреб — орел, доктор Абирталь — вол, а сам Айек, очевидно, представляет в образе человека, стерегущими трон, на котором восседает Мия.
10 — «Демон сидящий», «Демон поверженный» — знаменитые картины Михаила Врубеля, входящая в список из тридцати иллюстраций, посвященных поэме Михаила Лермонтова «Демон». Сам художник уточнял, что: «Демон — дух не столько злобный, сколько скорбный и страдающий…», равно как и сущность Айека Ноела.
11 — Рудра — одна из форм индуистского бога Шивы. Трехглазое божество, связанное со смертью, охотой, грозой. В Ригведе персонифицирует ярость и гнев. Считается, что его место обитания — солнечное сплетение, чакра «манипура». Другое индуисткое божество Пушан (бог движения), как и Рудра, изображался с прической в форме спирали. Его имя созвучно с городом Бушан, что на севере Франции.
12 — Дрингёль — dringuelle, чаевые (бельгицизм). Заимствованное валлонцами слово от нидер. «drinkgeld».
13 — Густав Леонард де Йонге — бельгийский художник, уроженец Кортрейка. В юности испытывал большую тягу к музыке, играл на скрипке, однако, в конце концов, сделал выбор в пользу живописи.
14 — Фраза из «Писем провинциалу» — сборника писем Блэза Паскаля середины 17 века.
15 — Бенджамин Спок — американский педиатр, изучавший психоанализ детей, автор многих фундаментальных трудов по воспитанию детей. Впрочем, его собственные дети не смогли спасти его от болезни, и умер Спок предоставленный сам себе.
Чхве Юн Хи — южнокорейская писательница, автор книги «Как быть счастливым», покончила жизнь самоубийством, вместе с мужем, не справившись с болезнью.
Боб Берджерон — профессиональный психотерапевт, который в предсмертной записке признал свои методы лживыми и недейственными, и наложил на себя руки.
16 — Топаз — драгоценный камень, которому приписывают магические свойства: разоблачения тайн, устранения депрессии и страхов. Камень внутреннего просветления. Топаз используют для защиты от психических заболеваний, нервного и энергетического истощениях. Считается, что созерцание этого камня лечит безумие.
17 — Марк Ротко — влиятельный американский художник второй половины ХХ века, основоположник Сolor field.
18 — Колесо Дхармы в буддийском монастыре Небесного сердца (Китай). Колесо с восемью спицами — символ духовного стремления, один из самых знаковых символов в индуизме и буддизме. В славянской традиции — коловрат, символ движения Солнца. Подробное описание этому знаку уделил К. Юнг в работе «Духовный феномен в искусстве и науке».
19 — Цитата из «Сонет 11» (У. Шекспир). В свою очередь, вероятно, английский классик использовал слова Соломона из «Книги Екклезиаста», также использовавшиеся Шри-Кришной в Бхагавадгите — основой индуисткой философии.
20 — Спасибо за тачку, чувак. (исп)
21 — Известное блюдо из тушеного мяса на Корсике.
22 — Знаменитая песня для корсиканского исполнителя Тино Росси было написана в 1934 году, дуэтом Гимелем-Шафлёри. Примечательно, что и композитор и поэт предпочитали творить под выдуманными именами. Впоследствии, песня стала очень популярной, и часто использовалась в качестве музыки для танго.
23 — Корсиканское вино из сорта красного винограда, выращенного на склонах у Аяччо.
24 — Выдающийся французский новеллист, к концу жизни мучающийся душевными недугами, вызванными венерическими болезнями и попытками самоубийства.
25 — Редкий, благородный металл, с высокими отражательными коэффициентом и показателем прочности.
26 — стихотворение Е. Амари.
А сердце мира с моим сердцем вместе бьется,
Связь изнутри со внешним миром нитью вьется.
Я вижу ясно грань: небесное — земное,
Но темная земля со светлым небом не заспорит.
 И кто-то мне твердит все четче с каждым часом:
«Держись за центр колеса, с краев — опасно.
У центра жизни суть в покое ты узнаешь,
У края — жертвой страсти ты бездумно станешь.»
27 — «Избиение младенцев», гравюра М. Раймонди по эскизу Раффаэля. Знаменита своей геометрической правильностью, и «движением спирали» в картине.
28 — Выражение из романа А. Дюма «Жозеф Бальзамо». Путаница, дурдом, балаган.
29 — Новелла Эдгара Аллана По о лечебнице с прогрессивным методом ухода за больными, в результате которого, места врачей и управляющих заняли сами пациенты.
30 — Французский скульптор и художник, вдохновившийся монографией «Живопись душевнобольных» Г. Принцхорна, и создавший в результате около 10 тысяч работ.
31 — Правительница Китая, прославившаяся хитроумным способом добычи власти, а также коварным, единовластным и тираничным методом управлением государством.
32 — Мимикрия — защитная способность животных, людей и растений подстраиваться под окружающую среду. Является наиболее ярко выраженной чертой у хамелеонов, которые мимикрируют цвет внешней среды.


Скольжение по спирали. Глава 16

Сеансы д-ра Абирталя
К.№1—5.4. №1. 29.XI.2002

— Я предвкушаю ваши возмущения, мадам Римик, и ожидаю, что вы, в конце-концов, начнете все опровергать, но мне следует напомнить вам, что история, которая развернулась вчера вечером при нашем с вами участии, берет свои истоки в трагедии, случившейся восемь лет назад. Я уверен, что в другой, менее стрессовой ситуации, если вы зачерпнете в своей памяти воспоминания, вы выудите оттуда и без моей помощи ее — эту зловещую катастрофу.
С вашего разрешения, я обойдусь без имен, во всяком случае, без имени моего клиента — это политика нашей лечебницы. Мы, кстати говоря, присваиваем им регистрационные позывные: К — клиент, № — такой-то по порядку — далее мы записываем дробное число, что обозначает конкретный диагноз или стадию лечения. Например К.№1 — 1.1. — то есть первый клиент, с целостным сознанием, на первой стадии недомогания. Клиенту, о котором я поведу речь, был присвоен позывной К.№1—5.
Я напомню вам о причине, по которой он оказался в стенах нашей лечебницы.
В ноябре 1994 года, в день, так похожий на этот, по мокрому шоссе, со стороны бельгийской границы на новом фиате, во весь дух мчалась женщина, спасать своего непутевого супруга. Звали эту женщину Элеонора, ее имя я могу называть открыто, или, как называл ее муж, Лора. Льоу, Ло, Лара, Флорин, Флорентина и другие ее производные не имеют никакого другого значения — это все одно имя одной конкретной женщины. С древнегреческого это имя означает «милосердие», что весьма характеризует ее характер и конкретно тот самый поступок. Сам ее благоверный муж в ту пору переживал очень тяжелые времена, ударился в беспросветное пьянство, ставки и бродяжничество. Постоянной работы у него не было, хотя он и считался весьма творческим человеком, и даже выставлял свои незавершенные полотна в галереях.
В тот ноябрьский день он очнулся не возле водосточной канавы на соседней улице своего города, а далеко от дома, без денег, у придорожного мотеля, где-то неподалеку от бельгийской границы. Одному Богу известно, как его туда занесло.
Элеонора была для него единственным человеком в мире, который еще различал в нем тот постепенно затухающий свет, который К.№1—5 сам в себе планомерно погашал. Его изнутри раздирала обида на самого себя, за несправедливость мира к нему и его судьбе. Едва ли стоит говорить, что он замечал те частицы добра и света, которыми она освещала его жизнь Элеонора.
Когда она его везла домой — пьяного, скверно пахнущего мочой и алкоголем, с грязными, в струпьях, волосами, бессильного и жалкого — она его любила. Он находился на пассажирском сидении, с опущенной спинкой, чтобы ее супруг мог хотя бы немного отоспаться и прийти в себя. Но ему не спалось. Ему хотелось все разбить до осколков, в пыль, в крошку.

— Стой, куда ты меня везешь? Верни меня назад!
— Поспи немного, не разговаривай. Тебе нужно отдохнуть.
— Оставь меня с моими друзьями… Куда ты меня везешь?
— Прошу тебя, не ругайся. Не кричи, все в порядке. Мы едем домой.
— Как ты меня нашла? Где я? Верни меня назад, дура!
— Милый, успокойся!
— Развяжи меня, дрянь!

Он не успел расстегнуть пояс безопасности, и это спасло ему жизнь. Элеонора потеряла из виду дорогу, отвлекаясь на его беспокойство, и фиат вылетел на гравийную обочину, сорвавшись с мокрой трассы.
Элеонора погибла сразу, получив травмы не совместимые с жизнью, а К.№1- 5 выжил, по иронии судьбы. Пьяных судьба оберегает, очевидно.
— Я не понимаю, как эта история поможет вам остаться в живых, доктор. Вы просто развлечь меня решили?
— Да, но вы тоже знаете — каково это потерять своего близкого в автокатастрофе? Разве вам не знакома эта боль. Его боль? Боль, с которой он и пришел ко мне? Как он был подавлен этим горем, вы бы видели! Как угнетен был этой виной, буквально, как волной окатившей его, за то, что он остался в живых, а она погибла!
Он накладывал на себя руки, пытался покончить с собой несколько раз. Интересно, что он с утратой свой Лоры, пошел на поправку и почти что перестал пить. Завязал с азартными играми. Но вместо этого, совершенно потерял рассудок. Он расплатился не только жизнью своей жены, но и своим сознанием. К.№1- 5 просто-напросто не выдержал давления раздирающей его вины за смерть супруги. Буквально, чтобы вы меня понимали, он в прямо смысле слова не выдержал — распался, как личность на куски. Он погрузился в себя настолько глубоко, насколько только мог. Но просто буравил себя, виток, за витком уходя на глубину. В конце концов, трещина пошла паутиной во все стороны и он распался. На части, на составляющие. В этом было его спасение — расщепить себя на несколько самих себя, чтобы разделить то огромное море скорби, в котором он захлебывался один.
Так он попал ко мне — внешне один человек, но внутри него существуют несколько отдельных миров, которые он воссоздал из самого себя. И в каждом микромире свой хозяин, свой властелин — одного он одарил храбрым сердцем и решительностью, второго чуткостью и пониманием, третьего страстью и любовью. Вы понимаете, о чем я говорю, мадам Римик?
— О психе, у которого потекла крыша после смерти жены. Не лучшие слова чтобы закончить жизнь, доктор. В ваших интересах говорить убедительнее.
— Дайте мне еще несколько минут, мадам. История продолжается. Я пытался его вылечить, пытался помочь. Я тысячу раз беседовал с его альтер-эго, чтобы попытаться понять их природу возникновения. И вот что у меня получилось выяснить:
1. Молодой человек, лет 20—25. Щуплый, по ощущениям меланхолик, не отличается твердостью характера. Мнителен. Фанатично верен своим идеалам. Верит, что пережил детскую трагедию, когда в автокатастрофе потерял свою мать. Вынашивает вину о несостоятельности, собственной беззащитности. Не смог помочь умирающей матери, с тех пор ищет возможности искупить вину, и совершить героический поступок.
2. Мужчина в зрелом возрасте. Ведет уединенный образ жизни, развелся с женой, после смерти маленькой дочери. Терзаемый чувством вины и не взятой на себя ответственности, закрылся от мира в маленьком пространстве, куда никого не пускает.
3. Мужчина тридцати лет. Холост, свободен. Ревнив и раним. Пережил тяжелое детство. Потерял сестру, воспитывался без родителей. Живет с чувством вины и сожалением о невысказанном и несовершенном. Теперь проявляет свои чувства, действует «от сердца».
4. Наконец, девушка. Примерно того же возраста. Артистична, умна, с живым активным мировосприятием. Импровизирует, и действует спонтанно. Крайне предусмотрительная особа. Однако, долгие годы живет с чувством страха перед смертью любимого человека. В юности стала причиной смерти своей подруги, с тех пор проверяет себя на предмет «чем готов человек пожертвовать ради любви?».
Вы помните, о чем я вам рассказываю, мадам Римик?
— Я… вы меня пугаете, доктор?
— Вам нечего бояться, мадам, вам все это уже давно известно. Я тысячу раз вам это рассказывал. Вспомните, кто вы. Сколько вы себя знаете? Что с вами было десять лет назад? Пятнадцать? Все как в тумане: ни детства, воспоминаний, ни знакомых оттуда. Нет ничего. Все потому, что ваш день рождения — ноябрь, 1994 года. Вспомните.
В тот день, когда К.1—5 рассек свое сознание на составные части, в момент когда каждый его внутренний голос предстал четырьмя разными перешептываниями, когда вы выделились, и вышли на передний план, затмив своими спинами его самого — вы, мадам Римик, и появились на свет.
— Прекратите нести этот бред. Это глупейшая выходка, доктор, у вас не получится заговорить мне зубы!
— Мадам, вы должны мне наконец поверить! Хотя бы раз за все это время.
Я знаю каждое ваше слово наперед, каждое ваше движение. Я вел вас за руку все это время. Я знаю вас уже много лет. Я изучал ваш характер, ваши повадки, ваш нрав.
Мы тысячу раз шли по пути восстановления, мы почти возвращали вас в реальности, но каждый раз возвращались к исходникам — и вы все забывали. Я стараюсь, как Сизиф, поднять вас на вершину, по той самой спирали, которая осталась после его буравчика, а вы каждый раз срываетесь, и ухаете еще ниже. Еще глубже. С каждым днем, вы соскальзываете все дальше вглубь, внутрь своей реальности. Ангелы забвения уносят вас от вашего истинного сознания, и вас слишком мало, чтобы вам хватило сил вернуться в себя.
— Что вы несете, чертов шарлатан? Я вас сейчас исполосую, подлая твоя душонка!
— Мадам, не горячитесь. Вам нужно в конце-концов это принять. Помогите мне вернуть вас ему. Встаньте на мое место, я должен помочь К№1—5. Он разделил себя на вас, и ему легче жить, безусловно, но живет он в своих реальностях, каждый в своей, и ни одна ни состыковывается с общей. Я хочу помочь вам, помните. Я же для этого приехал. Дайте мне вас вернуть ему.
— Я не посмотрю, что приедут жандармы и зарежу тебя, как свинью, мерзостный ты доктор!
— Вы думаете, сюда приедут жандармы? Чего ради? Мы где по-вашему?
— Они едут сюда, в отель! Они приедут, и пускай обнаружат еще и твой труп, старый кретин!
— Никто не приедет сюда, мадам Римик. Это не отель — это ваша палата. Вы думаете, что вас спускал Леон Камэ вниз, но вы сорвались, упали, и потеряли сознание? Потом я вас нашел и привел в чувство? Все так, я вас действительно отпер, мы у вас в палате, дверь открывается снаружи, а замок с вашей стороны — муляж. Видите? Никакого спуска не было. Он был лишь в вашей голове. Вы снова сорвались, Мия! Вы по-прежнему в «Сэн-Жэмо». Вы восемь лет здесь находитесь на лечении, и ни в каком отеле вас никогда не было.
— Что ты несешь, ублюдок? Какой «Сэн-Жэмо»? Это отель Эйхема. И сюда приедут жандармы! Не подходи ко мне!
— Я не двигаюсь, стою, мадам. Все спокойно. Хорошо, да. Это отель. Вы здесь занимаетесь любовью с Эйхомом, когда никого нет. В этом отеле кроме вас никого не бывает, так? Вы всегда можете быть вдвоем. Вам нравится бывать в самом дорогом номере, где прекрасный вид на рассвет. Вам же нравится балкон, мадам? Чудесный вид. Только сегодня здесь оказались еще двое — мой сбежавший из лечебницы пациент, ах простите, клиент. Мистер Айек Ноел младший, который чудесным образом вас нашел. Интересно, как ему это так удалось? В своих записках он пишет, что это вы ему написали, и вы позвали сюда…
— Бред! Я никогда в жизни ему не писала! Он псих! Такой же как и ты! Не двигайся, не то пырну тебя!
— Разумеется, не писали. Я сам ему их подкинул. Якобы от вас. Я знал, что он попытается сбежать. Я даже дал ему стащить пистолет. Незаряженный, но тем не менее. Для устрашения его сусликовой внешности подростка. Во всяком случае, он мог бы совершить свой геройский поступок, и искупить свою вину, полученную в результате детской травмы, если бы не вы! Зачем вы его подставили, мадам?! Каждое альтер-эго должно было воссоединиться с остальными, чтобы стать полноценным сознанием, а вы урезали это сознание на четверть!
— Я больше не желаю слушать этот бред! Молчать!!!
— Затем я позвонил господину Камэ. Он по моим расчетам должен был прибыть, чтобы защитить вас. Взять ответственность за жизнь другого человека. И снова вы! Его руками вы убили мистера Ноела, тем самым лишь увеличив тяжесть его виновности. А затем прогнали, не дав ему искупить свой проступок. Это жестоко. Сознание уменьшилось еще на четверть. Мне радостно лишь, от того что перед смертью, он осуществил важное для себя дело — стал нужным и полезным вам. Пусть и предательски подставленный вами же.
— Ты… все знаешь!
— Ты оставила его там умирать. В твоей реальности, ты не завела машину и не выскочила на дорогу. Ты замкнула электрическую цепь в номере второго этажа. Это так подло. Леон Камэ держал до конца путь к твоему спасению, пока ты его не умертвила. Ты ведь знала, что еще один этаж, и он выпустит провод? Еще одна нелепая случайность. Еще один тупой скальпель. Что же, вам удалось его порадовать — как он и желал, он умер мгновенно. Яркой вспышкой закончилась его мучительное, виноватое существование.
Затем вы неудачно спрыгнули в темноту и потеряли сознание, так, мадам? Как расчетливо.
Это все новые витки спирали — я видел это в картинах мистера Ноела, в его записях, в вашей подвеске, подаренной Эйхемом Ламоне. Вы, словно, скользите куда-то вниз, в пропасть. Чем больше вы карабкаетесь наверх, тем сильнее вас стаскивает назад, от центра к периферии. Держитесь центра — там на виражах спокойней.
— Вам никто не поверит! Это бред сумасшедшего. Вы набрались этой ахинеи у ваших «клиентов»!
— Поверят. Ведь я сам вас подвел к этому. И даже тело Эйхема Ламоне, мадам Римик, я видел тоже. Я видел его лежащее, обнаженное туловище, с переломанными конечностями. Вы напрасно не потрудились его прикончить сразу…
— Боже, нет! Эйхем!
— Он был еще жив, когда я нашел его. Это от него я успел узнать о вас, мадам Римик. Поэтому я и не поверил в вашу тираду в сторону мистера Ноела.
— Нет! Вы лжете! Все неправда! Я не убийца! Я не ваш клиент! Это все ваша чертова игра!
— Да, мадам Римик, игра. И ее пора заканчивать. Мне теперь не нужно ждать вашего осознания всей правды — вы ее знаете, во всяком случае, я вам ее озвучил. Объединить ваше сознание мне больше не с чем — ваши отличные альтер-эго мертвы — вы оказались самым жизнеспособным сознанием. Посмотрим, готовы ли вы умереть за свою любовь, и сможете хоть вы искупить вину прошлого?
— Я больше не буду это терпеть, проклятый психопат! Я тебя сейчас убью, чего бы мне это не стоило!
— Ты не сможешь меня убить, ведь тебя даже не существует! Как ты этого не хочешь понять, тебя просто нет — ты выдумка. Ты плод страдающего сердца и погасшей памяти одного очень несчастного человека. Я не могу позволить тебе остаться в его теле одной и заполнить всю пустоту, образовавшуюся после смерти Эйхема, Леона и Айека. Ты должна идти в след за ними, Мия. Так что готовься.
— Нет! Что это значит?
— Ты их сестра, а они твои братья. Ты их женщина, а они твои любовники. Они любят тебя, так же как ты любишь их, и ты не сможешь жить без них, как они не смогли бы без тебя. Ты часть одного мозга, одного сердца, одной души. Душа этого несчастного человека — треснувшее зеркало, как то, которые ты занесла на меня. И в это зеркало еще можно смотреть, в нем теперь не одно, а несколько отображений. Но оно еще зеркало. Его можно склеить, починить. Но если ты его унесешь с собой целый осколок, надломившийся в трещине, то в зеркале останется дыра. И в нее уже ничего не разглядеть. Мия. Ты должна понять, поверить мне наконец, что ты и они — это он. Тот К.№1—5, который потерял свою Лору. Так же зовут твою подругу, так же звали сестру Эйхема, и дочь Леона, и мать Айека. И ты Мия Римик — это не просто имя и фамилия. Это твой защитный механизм — раствориться в окружающей среде. Стань одним целым, слиться. М-и-м-и-к-р-и-я. Анаграмма, Мия, вот и все. Как Леон Камэ — Камэ Леон, то есть «хамелеон».
Ай-е-к Н-о-е-л -м.
Эй-х-е-м Л-а-м-о-н-е.
«Хамелеон». 32
Вот что вы есть на самом деле. Вот чем вы были все эти годы.
— Я не могу в это поверить… Чтобы ты ни говорил, я в это не верю…
— Придется на этот раз, Мия. Это будет наш последний сеанс.

К.№1—5.4. №1. 29.XI.2002

— Выпей еще успокоительного. Вот так. Ты молодец.
— Я хочу признаться.
— В чем?
— Я действительно столкнула Эйхема с карниза. Ты был прав.
— А зачем, можно узнать? Он же тебя любил.
— Я знаю. Я его тоже очень любила. Как и Ло я тоже любила. Только Ло я тоже фактически толкнула к смерти. Хотела узнать, могу ли я вынести смерть еще одного любимого человека. Выдержит ли мое сердце.
— Ну и как, выдержало?
— Не выдерживает?
— Ты хочешь с этим покончить?
— Да, хочу.
— Ты правда готова к этому?
— Не знаю. Вряд ли к этому можно быть готовым. Что мне сделать?
— Поскольку твоих… поклонников больше нет, и сводить тебя больше не с кем, нам нужно найти способ тебя достойно и безболезненно проводить к ним.
— Ну так найди. Ты же врач.
— Я постараюсь. Ты правда, уверена в этом?
— Разве есть выбор? Ты же говоришь, я должна умереть.
— Не воспринимай это как конец. Как описывал мистер Ноел свою картину — главное движение. Ты движешься, даже когда мертв — не воспринимай эту жизнь, и эту реальность как единственно существующую. С точки зрения вселенной наш самый огромный прыжок вперед — всего лишь маленькое колебание воздуха. Однако для нас в нем — целая жизнь.
— Что со мной будет там?
— А что с тобой было здесь? То же случится с тобой и там. Мы же не знаем, чем сейчас в действительности занимается К.№1—5. Он в своем теле там — в своей реальности, может делать что угодно. И ты, как часть его, будешь заниматься тем, что делает он. А если ты будешь отвечать за определенную или хоть сколько-то важную часть его подсознания, то сама будешь временами определять чем он будет заниматься.
— Правда?
— Ну конечно! Ты же целая часть его. Представляешь, как он сейчас там без тебя. Как будто ты бы была без конечности или слепа. Ему тебя не хватает. Ты ему нужна.
— Я очень волнуюсь. Я боюсь, что меня не станет. Я сольюсь с мужчинами, и меня поглотят.
— Нет, что ты. Ты уникальна, как и все мы. Возьми вот, выпей. Ты слишком нервно выглядишь. Вечер был очень длительный и ты устала. Хватит вам четверым скатываться вниз, как на салазках. Поднимайтесь вместе, за руки взявшись, наверх, наружу.
— Мне будет не хватать всего этого: моей жизни, моей свободы, моей профессии. Я жила этим все эти годы, и сейчас мне так тяжело принять все, что ты говоришь. Как я буду себя чувствовать там, одна? Мое сознание женское, артистическое — как оно уживется с сознанием мужским? Например, угрюмого, грубого Леона? Или инфантильного, слабого Айека? Мое видение мира замылится и в нем не будет прежних красок.
— Твой мир — иллюзорен, Мия. Он не выходит за рамки твоей головы, и даже в ней — он всего лишь часть, отколовшаяся от остальных. В твоем мире ты знаменитая актриса, но этот твой мир размером со спичечный коробок. Выйди за его рамки — и ты увидишь, как разнообразен и как широк мир снаружи. Не живи вовнутрь, не уходи на дно, не дроби свое устремление жить, а наоборот — всплывай. Иди вширь, и вперед. Дай мне помочь тебе воссоединиться с твоими альтер-эго, чтобы мой клиент смог с твоей помощью вернуться в реальность. Не в ту, которую он придумал для вас всех, а в настоящую реальность.
— Но… мне так страшно. Там я буду помнить о его… то есть о своей жене? И о том, что из-за меня ее больше нет. Мне так здесь не хватало моей Лоры, что я не смогу пережить это еще и там, наверху! Это так страшно, доктор!
— Ты должна отпустить себя. Не цепляйся, а отпускай. Жизнь — это сплошное прощание и отпускание. Особенно наших любимых людей. Лора давно отпустила твою вину, и простила тебя. Она пошла на смерть ради любви к тебе, так и ты отдай себя, ради жизни К.№1—5. Тогда наверху тебе станет легче.
— Даже если я это сделаю, я буду помнить об этом, да?
— Разумеется, будешь. Но не вину, а ее саму. Ее голос — в шуме дождя и листьев деревьев у тебя под окном. Запах ее волос в вечерней прохладе, принесенной ветром. Ее добрую улыбку в утреннем рассвете. Она с тобой, она в тебе. Люби ее, живя дальше.
— Но ты говорил, мы не искупили вину. Здесь, в нашем сознании.
— Как сказать. В целом, каждый из вас принес немалую жертву, ради общего выздоровления. Остался один, недостающий элемент мозаики… Очевидно, что там, наверху, всем вместе будет гораздо легче противостоять терзающей вас изнутри вине.
— А ты? Что будешь делать ты? Будем ли мы помнить тебя? Встретимся ли мы снова?
— Не думай об этом. Я надеюсь, у нас не будет повода встречаться снова. Помни, что ты храбрая суб-личность. Я не удивлен теперь, что ты осталась в живых последней. Ты сильнее, Мия.
— Что это значит?
— Ты искупила свою вину, ты узнала ответ, сколько можно отдать за любимого человека. Ты теперь идешь на вверх свободной от кармических оков прошлого. Оно тебя больше не будет тревожить. Ты вернешься и воссоединишься с сознанием К.№1—5, и память о твоих проступках не будет зиять черной пустотой. Твое прошлое чисто теперь.
— Что ты говоришь, я не понимаю? Я не знаю ответа о любимом. Какой же ответ?
— Ты отдала свою жизнь, ради жизни любимого. Твой любимый это К.№1—5 и его память о любимой жене. Ты отдала себя, чтобы избавить его от страданий. Теперь ты знаешь это, теперь он узнает это. Возвращайся же к нему наконец свободной!
— Это значит, я должна буду умереть?
— Ты уже умираешь, Мия. Через несколько минут ты заснешь, и проснешься в своей прежней жизни, в прежнем свободном сознание и продолжишь жить наверху.
— Уже? Ты что, отравил меня, да? Это было не успокоительное?
— А ты простишь меня за это?

— Ах, уже! Я так благодарна тебе! Ты выбрал для меня самый легкий способ уйти — без боли, пули и крика. Я, кажется, уже чувствую как тяжесть покидает меня, как хочется мне раствориться в воздухе… И пусть я лишь выдуманная актриска, которая в своем подсознании убила своего мужа и подругу, но я вернусь туда, в ваш мир, и стану лучше. Я стану частью его — того, о ком ты мне рассказываешь. Я стану его лучшей частью. Я столько потерь, несчастий и бед испытала здесь, пускай здесь, внизу они все и остаются. А сейчас я здесь умру, и полечу туда, наверх, где только чистый свет, и нет памяти прошлого. И будет только настоящее. И важно будет только совершаемый шаг и действие. И нет тревог. Ах, чувствую я холод по спине моей. Иди сюда. Обними меня, доктор, дай мне на прощание, сказать тебе спасибо. Я чувствую, что умираю. Разреши мне умереть красиво, чтобы не так страшно было вступать в неизвестность. Милый доктор, меня скоро не станет и ничего от меня не останется. И я превращусь лишь в крохотную бабочку твоих воспоминаний, так пускай же они будут немного приятными, хоть напоследок. И пускай меня не существует, но дай я тебя поцелую, как целуют мужчин знаменитые французские актрисы!…

Читайте также

Часы, которые показывают время

Популярное