28.03.2017

Я за вами

                                                                       Я ЗА ВАМИ


Действующие лица:

Лев Аркадьевич Трусикин
Андрей Васильевич Пожилужев.

1989 год. Прихожая коммунальной квартиры. В дверь раздается звонок. Андрей Васильевич, хозяин квартиры, невысокий мужчина с короткой стрижкой, открывает дверь. Перед ним стоит высокий, тощий незнакомец, с осунувшимся лицом, затравленным взглядом. С него ручьем стекает вода.

Пожилужев. - День добрый...
Лев. - Да уж! "Добрый"! Разумеется! Однако, здравствуйте! Если вы, конечно, не Пожилужев. Вы не Пожилужев, товарищу...?
Пожилужев. - Н-нет. А что?
Лев. - Но он же здесь проживает, верно? Между прочим, разрешите пройти.
Пожилужев. -  Простите, проходите... А в чем, собственно дело? Вы кто?
Лев. - Я - Трусикин. Лев. Лев Аркадьевич, кстати говоря.  Уполномоченный по 61 - му округу. Вот.
(Предъявляет удостоверение)
Пожилужев. - Союзный Муниципальный Единственный Реестр Трупов? Что это? Не слышал о таком.
Лев. - Совершенно верно. Союзный Муниципальный Единственный Реестр Трупов. СМЕРТ-Ь, сокращенно.  Как бы там ни было, вам так привычнее?
Пожилужев. - Как - смерть? Вот так? Просто так, в двери?
Лев. - Вот так, собственно, смерть. Да вы не бойтесь, товарищ как вас там. Вы же не Пожилужев. Что он, тем не менее, сам? Дома?
Пожилужев. - Пожилужев-то? А он - нет. Его нет. Нет его!
Лев. - Как нет? А где же быть, так сказать, не дома?
Пожилужев. - А я... понятия не имею...
Лев. - Позвольте гражданин. (Проходит бесцеремонно). Пожилужев! Товарищ Пожилужев! Вы здесь? (проверяет кухню, прихожую, идет по коридору) Андрей Васильевич, к вам из треста "СМЕРТ-Ь". Выходите, будьте добры, ваше присутствие обязательно. (Обходит дальше, стучит в каждую дверь). Пожилужев! Открывайте!
Пожилужев. - Я же вам говорю, нет его.
Лев. - Как это нет? А где бы ему быть,
Пожилужев. - Может, на работе задержался? Или уехал?! Уехал, точно, за город. На несколько дней, в деревню. Может, у него там родственники? Тетка старая у него там - одной ногой, ну я имею в виду, в общем, сама к вам в контору записывалась.
Лев. - Какая тетка? Причем тут тетка? Какой "загород"? У меня написано, раз уж, как говорится, в протоколе, что он проживает по такому-то адресу, и вот... Смотрите. Должен быть в этой квартире. А вы мне - "задерживается". Это я на работе задерживаюсь! По вине этого Пожилужева! Он ведь Пожилужев! Как он мог задержаться! Ему не положено!
Пожилужев. - Давайте я передам, что вы заходили? Он вам обязательно позвонит.
Лев. - Нет, не могу. Праздники только на следующей неделе...
Пожилужев. - Что за праздники? Причем они?
Лев. - Черт побрал бы этого Пожилужева! На праздники, оно само собой, урожай целый можно собрать: кто перепил, кто недоотдохнул, кто старые обиды вспомнит... Там можно наверстывать, и даже следующий квартал начать выполнять, но... Они же через 6 дней только!
Пожилужев. - И что? Может зайдете, к Петровичу из 102. Он уже сегодня утром начал праздновать.
Лев. - Да что вы мне, в самом деле! То тетку, то Петровича. Мне сказали "товарищ Пожилужев" А вы мне голову морочите, товарищ. Вы что, совсем один в этой квартире? Позовите мне соседа, кто общался с Пожилужевым.
Пожилужев. -  Я... Кажется, я один...Нет никого.
Лев. - А все где? Или вы один шестикомнатную коммунальную квартиру, при всем уважении, возле главпочтамта занимаете, уважаемый. Вас, гражданин, как по имени-отчеству?
Пожилужев. - Меня?... Василий. Андреевич.
Лев. - Лев Аркадьевич. Здравствуйте Василий Андреевич. А фамилия, так сказать, как?
Пожилужев. - Ж-жив...викин. Живикин Василий Андреевич.
Лев. - Хм. Погодите. Что-то я о вас не слышал. Вы давно здесь проживаете Василий Андреевич? Я уполномеченный, между прочим, квартальный по округу 61, и ваше имя мне незнакомо. Вы что только въехали, прошу прощения?
Пожилужев. - Да! С утра вот! Точнее, наверное даже не останусь. Ищу жилье вот, и наткнулся. Но мне совсем не нравится здесь. Съезжать буду.
Лев. - А на чье место претендуете, товарищ Живикин? Уж не на Пожилужева, если уж на то пошло? Вы в чьей комнате квартируете, Василий Андреевич.
Пожилужев. - Что вы, что вы. Я так, мимоходом, к дальней родственнице, без сумок совсем, вот на кухне сижу. Давайте, я ему передам что вы заходили, и он сам к вам зайдет? А то вы весь вон промокли.
Лев. - Это точно, непременно промок! Погода - дрянь. Ненавижу март. Все течет. За пазуху - так и течет, паскуда. До самой задницы доходит, со всей ответственностью я вам. В ботинках смотрите-ка, дырка какая проявилась. А я всю зиму в них прошастал - по слякоти, по морозу. Десять лет - сносу нет. Только март - сразу тебе - дыра. Что, я могу у вас плащ снять-то? И шляпу повесить?
Пожилужев. - Как? Куда? А зачем?
Лев. - Будем вместе ждать Пожилужева, само собой. Придет же он когда-нибудь. Или он у гулящий?
Пожилужев. - Что вы! Какое там. Ну то, есть откуда мне знать, в самом деле. Тогда, всего доброго. Я пойду, наверное. У меня еще дела...
Лев. - Постойте гражданин Живикин, вынужден вас задержать, как свидетеля до появления вашего соседа...
Пожилужев. - Так он мне вовсе не сосед, я вообще прохожий, случайно попал...
Лев. - Инструкция СМЕРТ-А так требует. Положено освидетельствовать задержание. Раз других жильцов в квартире не наблюдается, вы, это самое, в положенном порядке подпишите в протоколе акт перехода товарища Пожилужева в руки органов СМЕРТ-А.
Пожилужев. - Но...
Лев. - Вы, будьте добры, говорили про кухню. Не пройдемте ли? У меня за пазухой мартовская влага.
Пожилужев. - Конечно...
Лев. - Я, с вашего позволения, чайку. Очень уж, так сказать, согреться хочется. И, товарищ Живикин, будьте добры полотенце - я портфель намочил.
Пожилужев. - Чувствуйте себя как дома.
Лев. - А я вот даже обрадовался, что Пожилужева дома нет.
Пожилужев. - Правда? Ну вот и славно...
Лев. - ... в том смысле, что его бери, протокол составляй, в задержку его сразу веди, вдруг Андрей Васильевич, между прочим, буйный. А я только так промок под этим ливнем - до портков! А так, тут вы, чай, тепло. Передохну, а там и Пожилужев появится.
Пожилужев. - А если не появится? Всю ночь не придет? Что тогда?
Лев. - А где ж ему быть? Как это не появится. От СМЕРТ-А еще никто не убегал - мы всех дожидаемся.



Скольжение по спирали. Глава 6

Глава 6. СУМБУРНЫЙ ВЕЧЕР ЛЕОНА КАМЭ
Отель «Ми Руа». около 23 часов.

Айек сидел рядом, полуобернувшись корпусом к закрытому окну. В его руках чернела сталь пистолета, которые раньше стояли на вооружении французской жандармерии. Господин Камэ это отлично знал, поскольку сам был отставным полицейским, и Зиг Зауэр узнал без труда.
Захотелось снова закрыть глаза и вернуться в черное, беспросветное беспамятство. Реальность, открывшаяся перед глазами возрастного благовоспитанного месье, была настолько неприветлива, что господин Камэ пожелал снова провалиться в сон.
«Суббота, вечер, несколько часов назад. Он у себя в комнате, все хорошо, привычно и тихо. Где-то по соседству, вероятно, одиноко пьет вечерний кофе мадам Римик. Все как обычно. За окном поздний сумеречный ноябрь, а сам он в старых пантуфлях выкуривает очередную сигарету, собирая пепел непослушной горкой прямо на рабочий стол. На нем лежат раскрытые книги по графологии и физиогномике, потрепанные, с заломанными страницами то тут, то там исписанные многочисленными сносками жирным тупым карандашом. Чуть поодаль телефонный справочник, кодексы и инструкции по уходу и обслуживанию байонского дефендера. В комнате жаркий, затхлый воздух. Резкая телефонная трель нарушает сонную тишину, словно ножом разрезая плотный воздух…
— Э-э… Это месье Леон Камэ?»
Господин Камэ снова открыл глаза. Приятное, силой притянутое беспамятство бесцеремонно нарушено внешним интервентом. Господин Камэ негромко вздохнул.
Айек, скорбно скучавший поодаль, словно это с него в 19 веке писали свои работы знаменитые русские деятели искусства, только что закончил загадочно что-то записывать, и, не замечая, господина Камэ, страдальчески смотрел вниз, по диагонали направо.
Пользуясь возможностью, господин Камэ аккуратно повел запястьями — туго стянутые сухожилия были надежно закреплены за спиной.
Господин Камэ сосредоточено собирал мысли воедино. Простить молодому психопату его выходку и убраться восвояси, напрочь испортив себе субботний вечер, совершенно не входило в планы связанного пленника. Однако, несмотря на незавидность своего положения господин Камэ спуску обидчику давать не собирался, хотя и внимательно не выпускал из зрения черную гладкую сталь пистолета в руках Айека. Затаив дыхание, господин бывший полицейский лихорадочно соображать.
«Он меня зачем-то связал, хотя мог прикончить. Значит, ему что-то от меня нужно», все так же, почти не дыша, думал господин Камэ. Едва слышно, он повел щиколоткой, с удовольствием не обнаружив на ногах никаких оков. Он снова осторожно открыл глаза, из-под самых век разглядывая обстановку номера.
Чертов американец сидел в полтора, максимум двух метрах от него. На кровати были разбросаны листочки, исписанные и мятые. Сам Айек выглядел растеряно, словно находился во внутреннем диалоге с самим собой, и его смятение, как нельзя кстати сейчас играло на руку господину Камэ.
Позади кровати стена, в углу стоит прикроватный ночник, на невысокой аккуратной тумбочке.
Если все движения будут скоординированы, как у прыгуна в воду, то вероятность получения серьезных увечий минимальна. Пистолет пистолетом, но эффект неожиданности козырь не менее достойный.
Взгляд рассеянный — это во-первых.
Руки у лица, во-вторых.
Снять предохранитель это еще секунды полторы-две.
Курок тугой, с одной руки без подготовки быстро не спустить, а это еще мгновение. А там, уже…
Больше и не нужно. Все!
«…Господин Камэ крепко сжимает руками спинку стула позади себя, и, издав дикий, животный, утробный звук, вскакивает на ноги, и с разбегу бросается лбом вперед себя. Он метит точно в руку Айека, которой тот сжимает рукоять пистолета. Мгновение — и его растерянное лицо, перечеркнутой линией ужаса, теряется где-то в темноте. Еще мгновение, и в лоб со страшной силой прилетает что-то тяжелое, холодное. Слышится хруст, выкрик, и глухой стук металла, упавшего на пол. Еще мгновение и они вдвоем завалены на кровать. Господин Камэ с размаху, разбитой больной головой бьет последовательно: в переносицу Айеку — слышен еще один выкрик, еще оглушительнее прежнего. Затем в подбородок — так сильно, как позволяет амплитуда тела, связанного сзади и скованного стулом. Все по науке, так как учили в школе сержантов национальной жандармерии. Вот уже Айек почти поддается, он еле слышно скулит. Господин Камэ откланяется еще сильнее, готовясь нанести решающий третий удар головой: в солнечное сплетение — в так званое обиталище свирепого Рудры. Айек закрывается, всхлипывает, стонет, но не сдается. Один его удар рассекает воздух, не достав господина Камэ, следующий проходит по касательной у самого подбородка. Господин Камэ выжидает момент нанести сокрушительный финальный удар, но он вынужден уходить от контратак Айека. Наконец, один из ударов достигает цели, и Айек оцарапывает лицо господина Камэ. Тот яростно, с лицом цвета киновари, тут же подхватывает слабую ладонь Айека зубами и, что есть силы, сжимает челюсть.
А дальше…
Во рту соленая влага, а в ушах дикий крик.
Это он — момент для удара. Зловещий Рудра сейчас умрет. Господин Камэ делает максимальный выброс корпуса назад, запрокидывая голову как можно дальше, целясь точно в межреберную впадину лежащего американца.
Сейчас.
И!..
Яростный Рудра затаил дыхание, готовясь принять удар сокрушительной силы, но — чудо!: господин Камэ, с силой опускаясь вперед и вниз, успевает заметить, как почти поверженный, дьявольский Айек, оставшейся целой рукой судорожно ищет настольную лампу, у кровати неподалеку…
И все.
Дальше темно, и бесшумно.
Нет криков, нет мученической бледности Айека.
Есть адски болящий висок, темнота, но и только.
«Мой сладкий сон», успевает напоследок обрадоваться господин Камэ, обмякая всем телом, снова выскальзывая из сырой сумбурной реальности в свое тихое, полное неги, беспамятство.

Лето 1994. Кафе в Бушене, близ Шельды

— Леон? К вам можно?
Леон еще не носит усов, а на его макушке нет проплешины. Он в темных очках и светлых брюках, а на пустой улице жарко светит августовское солнце. Он читает сводку происшествий за прошедшие три дня. За столик, в небольшом открытом кафе к Леону подсаживается солидный человек, в сером костюме, фасоном модным последние несколько месяцев.
— Я не ошибся, ведь? Нет? Не переживайте, я не из налоговой. — Он улыбается, обнажив ровный ряд белоснежных зубов. На вид ему недалеко за 30, а его столичный выговор совсем слегка окрашен в валлонский диалект. — Вы только не подумайте ничего лишнего. Мне о вас рассказывали, и сказали, что вас здесь можно часто увидеть. Мне так жаль — здесь не настоящее вино, не бордосское… Позвольте представиться — Матьё Гонарон.
Леон тогда не поверил, что подсевший к нему человек назвал свое настоящее имя, но в качестве вина, выдававшего себя за Шато От-Брийон или Шато Марго, действительно засомневался.
— Вы только посмотрите, как они его хранят — настоящее варварство — бутылки стоят вертикально. Уму непостижимо! — Матьё Гонарон говорил нарочито игриво-сдержанно, хотя в его глазах попрыгивали чертики, выдававшие нетерпеливое намерение завести разговор о более насущном и важном, чем пустой разговор о выдержке вин. — Если бы у вас было настоящее бордосское вино, в нем бы образовался осадок. В отличие, кстати, от бургундских, на какие я бы вам искренне советовал перейти. Если вашу бутылку хранить вертикально, как это делают здешние виноубийцы, весь осадок останется на донышке. Простая физика. Посмотрите на форму бутылки — настоящие производители, зная об осадке, никогда не допустили бы разливать свое вино в бутылку такой формы — она должна быть с плечиками, чтобы предотвратить попадание осадка в ваш бокал, господин Камэ. Вы все еще сомневаетесь? Думаете я вас разыгрываю? Разрешите? — Матьё, не дождавшись ответа, поникшего господина Камэ, сам протянул руки к откупоренной бутылке и поднес к лицу. — Взгляните на этикетку. Название шато они, конечно же, приписали с головы, а вот слово «контроль» дописать забыли. А без него это вино — не контролируемое по происхождению — то есть, не бордоское. Увы.
Леон окончательно отставляет бокал в сторону, и смотрит прямо, и с вызовом в глаза ценителя вин. Тревожный незнакомец принимает взгляд, и серьезнеет окончательно.
— У меня к вам просьба, личного характера, но совершенно в вашем профиле. Вы не против, если мы прогуляемся? Разрешите я оставлю им дрингёль.
Они идут вдоль знойной набережной, а с Эски приятно веет прохладой. Леон насторожено слушает, понимая, что случай, предоставляющийся ему сейчас выпадает слишком спонтанно, но, тем не менее, вполне достойно, чтобы слишком просто пропустить все это мимо.
Матьё служит брокером, с виду вполне преуспевающим, судя по дорогому покрою брюк. Какое годовое жалованье брокера, если…
— Моя горячо любимая тетушка, Элоиза Мистрель, владела сетью ювелирных магазинов в молодости. Жутко любила всякие камешки и блестяшки. Но вот беда, ей не везло на личном фронте. Хотя, с другой стороны — как сказать. Она выходила трижды замуж, и всегда ненадолго: но ей удавалось не только не терять состояния при разводе (детей у нее не было никогда), но даже приумножать его. Вот, например последним ее мужем был банкир из Антверпена, не последний человек в городском совете, между прочим. До этого был, Клод, дядюшка Клод — оценщик государственного хранилища, она его очень любила. Я тоже, кстати говоря… А еще раньше, какой-то разъездной министр был. Но это было совсем уж мимолетно. Увы, она не сохранила любовь, зато ей воздалось деньгами. Я помню наши лета в Кортрейке — где она перекупила усадьбу начала 18 века, с трехэтажным замком и мансардами. Говорят, в детстве там играл на скрипке малыш Густав…
— Я не знаю никакого Густава, месье Гонарон. Кроме того, мне по-прежнему неясен смысл вашей просьбы и моего участие в вашем деле.
— Да-да… Я все это рассказываю… про бедную тетушку Элоизу. Потому что, сейчас она, бедняжка, тяжко заболела. Врачи говорят, в ее возрасте, простуды достаточно, чтобы подкосить человека, а моя Элоиза, сколько помню, никогда даже насморка перенести не могла. Сейчас она сгорает от лихорадки в элитном госпитале Брюсселя. К моему бесконечному сожалению, я, по роду службы, не могу ее навещать, чтобы оказать должный уход. Понимаете? А вот, мои родственники — ее племянник и племянница — боюсь, что могут. К моему сожалению, опять-таки. Понимаете меня? Этот дом, эта лужайка перед крыльцом — все, что у меня осталось святого в жизни. Это мое воспоминание о чистом детстве. Спасите для меня их, Леон. Вы же занимаетесь подобным… документо-оформительством?
Дальше все было несложно. Леон не позволил густой брови поползти наверх, а лишь многозначительно откашлялся. Ползущее в его руки богатство нужно было просто не спугнуть резкими, лишними движениями, а аккуратно и пошире подставить карман повместительнее.
— Я бы хотел, Леон, чтобы в официальных бумагах фигурировало не больше тридцати-тридцати пяти процентов от всей стоимости ее имущества. Упустите из виду замок Кортрейка, я знаю, что в бельгийском законодательстве есть пункт, позволяющий укрыть от непрямых наследников часть имущества, представляющую государственную значимость… Нет-нет, вы меня неправильно поняли. Конечно, нужно поделиться. Я уже сосчитал: предлагаю разделить это между родственниками по десять-двенадцать процентов. От оставшейся части я предлагаю вам четверть, Леон. Остальное возместит мне прощание с беззаботным детством и восполнит нишу, образующуюся после ухода моей любимой Элоизы.
— Она пока еще жива, — почти не раскрывая губ, произнес Леон.
— Да-да. Так каков ваш ответ? Согласитесь, недурно?
«Недурно»? Хм. Леон думает, как бы ему не улыбнуться и не выдать себя. Жалкий дилетант! Конечно, таких гонораров Леон сроду не получал, но… Разве можно быть таким олухом? И он еще кому-то пытается продать никчемные акции? Кого эти британцы рекрутируют у себя?
Сколько может стоить замок в Кортрейке? Сколько бы ни было ценных бумаг и камней у бедной тетушки Мистрель, замок все-таки позначимее. Итак, по 10 процентов для лопоухих родственников, то есть 20%. Четверть от 80% для самого Леона, то есть те же 20%, что не так уж и плохо. Но, в таком случае мерзкому брокеришке случае отойдет больше половины ювелирностей, да плюс замок в придачу!
Недурно… Даже чересчур. Как бы не треснул месье Гонарон.
Леон зажмуривает глаза, набрав воздуха в легкие побольше, чтобы задержать ход мыслей, и подставляет лицо палящим лучам, прежде чем он произнесет свои слова…
Это же солнце маленькой уходящей точкой загадочно скрывается за деревьями каштанов в местном парке Антверпена, когда Леон, сглотнув комок, поворачивает ручку двери и входит в индивидуальную палату, больше похожую на президентский номер в пятизвездочном отеле.
Он удивляется, видя старушку Мистрель. Он совсем не героиня Достоевского — капризна вредная старушка, готовая придушить за лишний сантим, нет. Это очаровательная мадам в возрасте, в черных чулках и шелковом домашнем халате. Просто ей слегка за семьдесят и она подхватила тяжелую форму оттека легкого и теперь приковано лежит в постели.
— Дорогая моя Элоиза, как ты? — произносит Леон с сильным валлонским акцентом, стоя у ее кровати. Он здесь, сейчас в бельгийском госпитале, а Матьё, ее настоящий племянник, в Лондоне, ожидает когда обвалятся акции на бирже на беспроводную телефонную связь. — Мне сказали, ты стала плохо видеть? — Леон замирает в мучительном ожидании
— Да. Кто это? Я почти ничего не вижу.
— Да, тетушка, это я — твой племянник Гио. Гийом. Не переживай, просто уже сумеречно. Здесь к тому же темно — сторона северная. Я принес тебе зеленые яблоки, твои любимые. — Леон радостно наклоняется к старушке, и шепчет. — Как давно мы с тобой не виделись… Еще с рождества у дяди Филиппа и тети Шунан, ты их помнишь, тетя Эла?
— Как давно это было, мой мальчик, мой милый Гио — Ее рот растекается в улыбке, и из глаз проступают слезы. — Как я скучала по вам, мои дорогие. Меня никто не навещает, все забыли свою старую тетю Элу. Как давно мы не собирались все вместе. Вы все так разъехались… Как птицы. Как твоя семья, Гио? Ты все также не женился? Где сейчас твой брат? Где сестрица твоя? Вы вместе?
Леон, последние две недели изучающий родословную по женской линии семейства Мистрель, без запинки и тени стеснения заяляет, что мол-де, его сестра сейчас переехала в Австрию, и вообще после Пасхи от нее ни звонка, ни записки. Матье остервенился, пустил корни за проливом, где построил состояние за границей, и знать никого не хочет, родственников не признает и видеть никого не желает.
— Как же так, мои дороги, вы же были так дружны, в детстве… А как ты, мой милый? Как живешь?
Леон виновато опускает голову, и некоторое время тяжело сопит. Потом берет за руку женщину и блестящими влажными глазами смотрит ей в лицо. Это был взгляд в смерть. Много лет спустя, Леон вспомнит его.
Но сейчас, здесь, он видит, как гаснет старое женское лицо, испещренное паутинкой морщин. Тело, из которого постепенно выходит последний блеск жизни, больно, и больше не послушно мадам Мистрель. Она грустно поворачивает голову к окну, и о чем-то долго молчит.
А потом, покадрово: тетушка Мистрель наконец подзывает его поближе и что-то долго диктует своими сухими увядающими губами. Леон слушает, не дыша, как завороженный, и не может отделаться от назойливой, как мухи, мысли:
«Мы исправляем порочность средств чистотою цели».
Отель «Ми Руа». около полуночи.

— Господи, Леон, просыпайтесь!
Господин Камэ устало раскрыл глаза, и спиралевидный лабиринт его снов распался на молекулы. Вместо сладкой сингулярности, где нет рамок времени, пространства и ощущений, он видит перед собой ненужную, давящую реальность. Реальность, в которой он — не молодой Леон на красном спорткаре, рассекающий пустынное шоссе, а наоборот, грузный, усатый господин, который, по непотным причинам, беспорядочно разлегся на холодном полу грязного номера дешевой гостиницы, с запекшейся кровью на затылке.
Перед ним отчаянно билась за его же возвращение в реальность красивая женщина, со взволнованным, но решительным взглядом. Она была чудо, как знакома ему.
— Что с вами, Леон? Очнитесь же, ну!
— Мия…
Он тут же осекся. Господин Камэ обычно не позволял себе фамильярности в общении со своей соседкой по квартире, правда, сейчас, мадам Римик даже не обратила на это внимание, а лишь отчаянно выписывала обжигающие пощечины.
— Вставайте, вставайте… Нет! Потом расскажете, что вы здесь делаете. — Она, мудрая женщина, дождалась пока он полностью придет в себя, и не спадет затуманенность взгляда, опередила его вопрос — У вас опухли запястья. Нужно освободить их. — добавила она, разглядывая его.
Пока она встала в поисках чего-то, чем можно снять наручники, господин Камэ возвращал рассудительность, разглядывая ту часть номера, которая была открыта его взгляду.
Господин Камэ лежал на полу, сверху на нем лежал стул, все так же крепко прикованный его же руками, стянутыми, в свою очередь, стальными наручниками, какими обычно успокаивают умалишенных.
«Такие, должны открываться проще, раз это не наши», безосновательно решил господин Камэ, по привычке приписав себя к жандармам. Попробовал повести левым запястьем, обычно, чуть более узким, нежели правое, но наручники были стиснуты на совесть — до упора.
— Поищите проволоку. Тонкую, мадам!
Мадам Римик вышла из ванной, держа в руках влажное полотенце. Промочила затылок господину Камэ, и внимательно заглянула в его воспаленные глаза. Однако, вопрос задать не решилась, и через несколько секунд снова отошла.
«Итак. Айека здесь нет — он либо бросил меня, подумав, что я кончен, либо я перестал быть ему нужен. Зауэр, он конечно забрал с собой, сволочь. Хорошо, что меня нашла Мия, — на этой мысли господин Камэ покраснел еще больше, чем от положения головы ниже уровня корпуса, — что она здесь делает — сейчас второстепенно.
Первое: освободиться. Второе: вооружиться. Третье: не допустить риска встречи Мии с Айеком. (Господин Камэ снова запунцовел). Четвертое: найти ублюдка и вытрясти с него душу».
Скоординированные мысли, как движения парашютиста, окончательно вывели из лабиринта сознания господина Камэ, и он возобновил контроль над чувствами обоняния, слуха и осязания.
— Я не ношу заколок, Леон. Может, сходить за пожарным топором?
Господин Камэ услышал спокойный голос Мии, и понял, что та, при необходимости опустит точно и аккуратно. Но рисковать он не решил. Вдруг, Айек, предугадал это и поджидает где-то в темноте.
«Хотя идея с топором была весьма недурна», признался себе господин Камэ.
— Возьмите ключи от номера — вытяните кольцо отдельно в линию, сантиметра на полтора-два. Потом загните, под упором, конец. Перпендикулярно. Еще. Посмотрите в тумбочке у кровати или в ванной должен быть набор для шитья. Выберите самую большую иголку и несите это ко мне.
Мия послушно и оперативно скрылась в ванной, откуда тут же донесся суетливый шум. Господин Камэ расслабился и пустил мысли в вольготный полёт.
«Мне определенно повезло в этот день. Я и не знал, что у Мии такая выдержка в экстримальной ситуации».
Поводов знать ближе и лучше характер Мии, или как ее неизменно подчеркнуто холодно, называл господин Камэ «Мадам Римик», у него, на самом деле, не было. Прошло уже бог знает сколько времени, как он снимал у нее угловую комнату, на 5 этаже, с выходом на собственный балкон, а полузагадочная Мия как была, так и оставалась для него «мадам Римик».
Она жила через одну комнату напротив, в огромной, сдвоенной студии, в которую частенько захаживали люди из «высшего света», какими обычно называют художников, фотографов и даже барменов. Господин Камэ не мог жаловаться на шум и вызывающее поведение ее визитёров, и лишь, изредка случайно сталкиваясь с нею и очередным гостем, сурово надувал щеки и, хмуря брови, кратко кивал исподлобья.
Большую часть времени он проводил у себя в комнате, и совсем не интересовался, чем живет внешний мир, и конкретно чем живет его хозяйка-соседка. Внешне, она была похожа на его дочь, только много взрослее. Такая же живость движений, такой же грустный взгляд.
Чтобы не напоминать себе об этом, господин Камэ избегал столкновений с Мией, лишь по выходным позволяя себе, изредка, вылазить из своей берлоги, и распить совместный кофе на завтрак. Сегодня утром, например, господин Камэ такую возможность упустил, а чем закончится эта ужасная ночь предугадать слишком трудно, чтобы узнать встретятся ли они завтра утром на кухне у Мии.
Тем временем она вернулась. В ее руках маленькие металлические прутики — которые ведут к спасению господина Камэ. Она опускается на колени рядом с ним и нерешительно предлагает:
— Давайте, я попробую?
— Просто вставьте их, мадам, я не увижу из-за спины. Сначала иглу, до упора, чтобы туго вошла. — Господин Камэ сосредоточенно давал инструкции, которые послушно и безукоризненно выполняла Мия, и благодарил Вселенную, что ниспослала ему такую ассистентку. Нет, не помощницу. Ангела-спасителя. — Теперь положите мне в руки вторую, с концом которая. Направляйте меня.
Мия взяла его огромные, как сардельки, пальцы и слегка наклонила их к замочному отверстию наручников. Она внимательно наблюдала за его манипуляциями, и господин Камэ, тяжело дыша и обильно потея, чувствовал, как пахнет мадам Римик. Чем именно он не знал, но запах был такой знакомый, такой дурманящий, что, рассердившись на свою податливость, он засопел, как паровоз и силой воли заставил себя сосредоточиться на замке.

Скольжение по спирали. Глава 5


глава 5. Записки Айека Ноела


Запись 8
Ох, Дьявол, он…
Тяжко как — груз неподъемен,
Как камень на шее, увесист
Как память из прошлого, мрачен.
И мы с ним также неразделимы.
И следы за нами по полу,
Змеею кривой извиваются,
Витками спиральными множатся,
Как следы из мокрого прошлого.
Также две полосы, те же линии:
Рядом идут,
                       параллельные.
И все так же сил моих не на то,
Чтобы нас спасти, и всех вызволить,
Также рвутся мои сухожилия,
И лишь руки слабеют и падают…
«Зачем тогда ты это сделал?»
Зачем тогда я это сделал?
Затем, что не сделал тогда.
Затем, что теперь я бесстрашен.
Я один на один, между Дьяволов
Один из них, черный, высокий
На ястреба похож, дикого, корсикансого
А другой на вола, с рогами загнутыми
Упитанного, грязного, сытого.
Один топчет траву,
                                     и копытом бьет,
                                                                    фыркает,
А другой, застыв, готов кинуться,
И глаза повыклевывать — выкогтить.

«Как позволил ты этому статься?»
Я до этого вечера ужинал страхами,
На столе возлежавших обеденном.
Я до вечера этого сновиденичал,
Заплетенный в паутину времени,
Где сплелись боль своей беззащитности,
Невозможности быть кому-то спасением,
Неизбежности,
                             предрешенности,
Память прошлого тянется змеями.
Обвивают колени мне, скользкие
Уползают сквозь пальцы, тревожные,
И меня крепко держат, и властвуют,
И дыхания нет, и спокойствия,
Только пить мне бокал сожаления,
И вкушать горечь невозвратимости…
Но потом, мне она написала,
Вдруг однажды она написала,
Что вернулась моя Мия ко мне,
И что снова она любит, как прежде,
Так же любит, когда были мы вместе,
И тогда, я стал всемогущим,
Я почувствовал себя снова нужным,
И мудрым, и сильным, и ловким
Словно ветер, что тучи разгонит,
И лесом, что ветра остановит,
И морем, что леса разделяет,
И воздухом, что море волнует,
Я подую, и страха не будет.
Ветер катит волны забвенья,
Так воздухом ей стану нужным —
У моря памяти ведь не бывает.

«Поэтому, ты теперь рядом»
«…я рядом…»
Я — есть, и меня словно нету!
Я тень,
             я ночь,
                          отраженье.
Ее в себе отраженье…
Я воздух, который невидим,
Я воздух, которым все дышат.
Я то, чем дышит она.
Я речи ее, выраженья.
Я счастье ее, я — спасенье.
Я умру, лишь бы она была…
«Ты сделаешь так, милый Айчи…»
Запись 7
Здесь третий!
Он рыщет, как волк по пустыне,
Он ищет, как вол травы в полынье.
Он точно, как скальный отломок,
Его не спугнуть ни тревогой,
И страхов не ведает он.
Но раз уж он здесь появился,
То значит, он Миин поклонник,
И кто он ей? Старый любовник?
Он старше и скучен, угрюмый,
Его глаза выцвели с горя,
Которое он топит в бутылках.
Паутина морщин на висках его,
Значит только, что он тоже страдал.
Но раз уж он здесь появился,
То, значит, готов снова страдать.
«Что задумал ты, храбрый лев мой?»
Победить его.
Выиграть схватку.
Пусть ценой его жизни — что такого?
Одной смертью здесь станет больше.
Мы собрались под одной крышей,
Мы стоим все на пересечении.
Я и Мия, и эти двое.
Каждый шел своею дорогой,
Каждый следовал своим путем,
Только кто-то шел вниз, по орбите,
А кто-то, как я, подымался.
И сошлись точно в центре, в распутье.
Не пройти, не задевши друг друга.
Мне придется…
Не вижу в этом плохого.
Мне некогда сомневаться,
Мне некогда думать над этим.
Я вижу ее близко — два шага.
Я просто делаю так, как…
Я делаю, как мне велела…
Как Мия просила меня.
«О чем вы с ней говорили?»
«Сколько сможешь страдать от любви ты?
Сколько сможешь отдать для любви ты?»
Сколько можем мы отдать за любовь мы?
Продаем ли тела, или сердце?
Или больше — свободу и время?
Время жизни, воплощения, кармы?
Умножаемся, разделяясь попарно.
На алтарь приносим стремленья,
Желания, цель, убежденья,
Идеи, уверования, мысли,
Религию, принципы, силы,
Здоровье, личное счастье,
Себя нахождение в мире,
Отсекая все, в чьей мы власти?
Во власти своих ощущений,
Приятных, любовных мгновений,
Влекомы так химией света,
Что видим в любимых глазах.
О нет! Любовь — это мука!
Это себя преодоление.
Это подъем, восхождение
По гладкой дороге, и скользкой,
По серпантину горному, склонам,
По извилистым чащам и дебрям,
Где хвоя впивается в ребра,
И не видно куда наступаешь.
И за кругом круг совершаешь,
Цикл приближения к любви.
«Что любовь есть без жертвы и боли?»
Но может ли, что любви для
Один ставит на кон себя,
На чашу весов кладет душу —
Пропащую душу свою,
Или, что лучше и краше,
Приносит горячую душу,
Трепещущую,
                          яркую душу,
Душу, что ищет и алчет,
И радуется, и любит, и плачет.
И отдается стремленью,
Высокого чистого чувства,
Глубинного, вечного чувства
Отдать, подарить, расствориться
Другому, в другом, для другого
Во имя великой любви?

Это не когда «за», а «напротив»
Не «ради», но «вопреки»,
Не «для», а «несмотря на»,
Это не когда тебя лепят из глины,
И форму тебе придают,
Ласковой ручкой любимой.
Это из камня сплошного,
И каждое твое движение
Для тебя неземное страдание,
И трется твой камень о камень,
И стирается каждый твой угол,
И сыпется тонкий песочек,
Со стертых углов твоих камней.
И мягкость форм обретая,
Ты свою форму находишь,
И через боль ты узнаешь,
Что означает любовь.
Какой тебя делает чувство,
Когда ты себя отрезаешь,
Все лишнее с себя отрезаешь,
Ради к другому любви.
«Любовь силой не завоюешь ведь…»
Ее похищают и связывают,
Заслуживают верностью, временем,
И колыхают пожарами,
Выжигая память о лицах из прошлого,
Ее остужают ветрами пустынными,
Ароматами вея неведомыми.
Ее впитывают кожею,
Словно краску свинцовую, черную,
И отметина, след ожоговый,
Как и руки мои ошершавили.
Я заплатил одиночеством,
За любовь мою к матери, дальше,
Я отдал свой покойный сон
И травил организм свой виденьями,
На краю стоя сумасхождения,
Я свинец впитал с изображением
Спирального хода, движения.

И теперь я, отравленный мыслями,
Окутанный вечной зимой — одиночеством,
Не имея другого значения,
Кроме как любить эту Женщину,
Я отдам за нее если нужно
И свою жизнь, и чужой не пожалую.
И пускай неизвестность таится,
Мне не страшен ход времени скорый,
Я живу мгновением — шагом.
Я дышу секундой — «сей часом».

И пускай дальше все, или больше.
И пускай дальше тьма и пустыня,
Сухая, секущая ветром,
И зноем, палимая, вечным.
Где нет ничего — неизвестность.
Мгновенье,
                     шаг,
                              бесконечность.
А может, там счастье Вселенной?
И пропасть во времени, может?
Или спираль лабиринта,
В котором нет выхода-входа.
Ты заперт, но что есть свобода?
Свобода от страхов, быть может?
Свобода от прошлого — гложет.

И если мои руки от красок,
Отравлены, стали шершавы,
Так пускай обагрянут от крови.
На чужую жизнь выиграв право.
«Душа от вины не свободна»
Запись 6
Мои руки снова бессильны…
Но теперь не от красок картины,
Не от длинных рукав и ремней, нет —
У меня в руках письмо Мии.
Ее линия тела — вот, в почерке.
Плавные, завитные, игривые.
Изящные буковки,
                                   малые,
Но как твердо написаны,
Как оттиснуты!
Милый доктор Абирталь, мой спаситель!
От одиночества мой хранитель,
Ясной улыбкой, твердой рукой,
Передал мне сегодня его.
Я весь день аромат ее съесть готов,
Как божественно далеко,
Как богато и незамно,
Пахнет женщиной мое письмо.
Я бумаги острую складку
Аккуратно пальцем погладил,
Раз восемнадцать погладил,
Словно талию гладил ее.
Мои руки дрожат так, волненье.
Я хочу открыть, и не решаюсь,
Я как нищий слюной извелся,
На богатый уставившись стол,
Где ему лишь таращиться можно.
Моя Мия. Она написала.
Моя Мия.
                 Она мне написала!
Я хранить эту буду послание,
Как мое в ночи ясное небо,
Как средь бурь, мой маяк долгожданный.
Я так был обездушен все время,
Что был занятой работой Спирали,
Что чуть обо всем не забыл я.
Что есть Мия, и она скоро вернется,
И теперь я могу быть свободным,
Мое тело и разум свободны,
И я полностью ей предоставлен.
Я хочу еще это мгновенье,
Миг моего наслаждения,
Продлить, не смотреть, предвкушать как,
Мы снова вдвоем, мы с ней вместе.
Я только об этом подумал лишь,
И кожа гусиною стала.
И жарко в комнате стало.
Хотел я окно открыть,
И вдруг оказалось,
Что здесь окна не оказалось.
Его попросту с трех сторон нет.
Только дверь, и голый кирпич.
А фонарь, тополя и аллея —
Нарисованы мне на стене.
«Вскрывай же конверт, не томи, Ай»
О, мой вестник, в небе парящий!
Я один между стен и сомнений,
Руки сложены в тихой молитве,
Не оставь меня разум и Мия,
Мое провиденье, останься,
Дай мне руку, и выведи в свет дня,
Растолкаю я короб кирпичный,
И наружу.
                   Вздохнуть горем свободы.
Моя Мия… Моя Мия в Ми Руа.
Теперь и она в заточеньи,
И вокруг нее стены сухие,
Как в колодце — сыро и тесно,
И Мия ухнула на земь,
Очутилась, как я, на его дне.
Ты, что вечно к полету привыкла,
Ты, которой небеса — братья, сестры,
Лебедица, в высоком полете,
Альбатрос одинокий, безстайный,
Как случилось, что вечность прождавши,
Я такое письмо получаю,
Что тебя черный ястреб похитил?!
И на землю холодную сбросил?

«Мия просит о помощи, Айчи»
Я один, что ее не оставит —
Я зубами к ней дорогу пророю.
Мои руки, они в язвах, и ладно
Я бояться в тот же миг разучился,
Как узнал, что Мия пропала!
В сеть птицелова попала.
Одна, бездыханная, бьется,
Как сердце мое рвется, и бьется!
Мое сердце жадно трепещет,
Свободы и выхода ищет,
И по коридорам сознанья,
Я ищу где выход у здания,
И я боюсь стать заметным,
И я становлюсь тенью тени,
И вдоль стен продвигаюсь,
И мне на встречу злой стражник.
Его глаза черной смолой,
Меня влекут за собою,
И голос его мягко-тревожен,
Но я скор и осторожен,
И я решителен тоже,
И мне удается его с ног
Сбить и руками впиться,
И как сильно я мог и как долго,
Сжимал его сильное горло,
огнем
            дышащее
                                 горло,
И я его обезвредил,
Я уволок его в тьму своей памяти,
Откуда его извлеку,
Покуда никто не заметил.
И я теперь чувствую холод,
Холодный металл, что в ладони,
Так твердо и властно лежит.
Я следую тенью все дальше,
За мной всюду рыскает стража.
И я паникуя, стремлюсь,
На выход, где воздух бодрящий,
Где все, кто вокруг — настоящие,
Не притворные, не искусные,
Ни внезапно к тебе приходящие.
Но голоса множатся сзади,
И их уже много так стало,
Я их различать перестал,
И я свой страх разбивая,
Как стекла окон, разбивая,
Наружу ухаю вниз,
Меня высота не пугает,
Меня любовь приземляет,
И я мягко, как на перине,
На задний двор приземляюсь,
Один очутившись в ночи.

«Я дождями закрою глаза им»


На моей кровати снег

В первый раз захотелось писать настолько , что пальцы не успевают стучать по клавиатуре. В первый раз захотелось писать так , что не подоб...